# Мы долгое эхо

Анна Герман

Перед вами – исповедальная автобиография Анны Герман, долгие годы одной из самых любимых в нашей стране певиц, в основу которой положены авторские тексты, интервью советским и польским журналистам. В книге также публикуются воспоминания матери певицы, пани Ирмы Мартенс, близких друзей.

Раскрывая незабываемую артистку как яркую личность и талантливого человека, прошедшего через тяжелые испытания судьбы, она адресована самому широкому кругу читателей, прежде всего из числа ее многочисленных поклонников.

## Анна Герман. Мы долгое эхо

© Ильичев И.М., составление, 2012

© ООО «Издательство Алгоритм», 2012

©Электронная версия книги подготовлена компанией ()

> Светлой памяти Анны Николаевны Качалиной – самой близкой подруги Анны Герман

## Звезда минувших дней От составителя

> Гори, гори, моя звезда,

> Звезда любви приветная,

> Ты у меня одна заветная,

> Другой не будет никогда.

> Звезда любви, звезда волшебная,

> Звезда моих минувших дней,

> Ты будешь вечно неизменная

> В душе измученной моей.

> Лучей твоих неясной силою

> Вся жизнь моя озарена.

> Умру ли я – ты над могилою

> Гори, сияй, моя звезда…

> Стихи Василия Чуевского

> Музыка Петра Булахова

«У каждого человека есть своя звезда. Моя звезда – песня», – говорила во многих интервью Анна Герман.

Ее судьба – яркий пример того, как человек приносит свой дар в жертву людям. Ее неземной красоты голос любим миллионами людей во всем мире. Это необыкновенное явление в истории мировой музыки. Воздействие, которое оказывало и продолжает оказывать пение Анны Герман на людей, сравнимо лишь с воздействием высшего чувства. Ее голос действует подсознательно, пробуждая в душе необъяснимые словами порывы и вибрации. Именно благодаря песне, благодаря звукозаписи, многие поколения имеют возможность наслаждаться этим волшебным творчеством, становясь духовно богаче, мудрее, добрее и честнее.

Эта книга дарит почитателям таланта Анны Герман возможность познакомиться с литературным трудом певицы. Биографическая повесть «Вернись в Сорренто?..» была написана в трудный период жизни Анны, в 1969 году. После трагической автокатастрофы в 1967-м в Италии Анне потребовалось два с половиной года, чтобы вернуться к жизни и вновь выйти на сцену. В этом ей помогла работа над своими воспоминаниями. Впервые читателю предоставляется возможность ознакомиться с их полным текстом, без сокращений и цензуры, которым книга подверглась при издании в СССР в 1987 году.

«Сказка о быстрокрылом скворце» – уникальная находка в домашнем архиве Анны Герман в Варшаве. Эту сказку Анна написала незадолго до ухода из жизни для своего сыночка Збышека. Более двадцати лет о существовании этого удивительного произведения никто и не подозревал, пока случайно не был обнаружен его текст.

В книгу также включены избранные интервью Анны Герман, публиковавшиеся в советской и польской прессе в разные годы. Особую ценность представляет интервью 1979 года эстонскому журналисту Антсу Паю. Это единственное интервью в жизни Анны Герман, имеющее характер исповеди.

Эссе «Анна Герман» авторства Анастасии Ивановны Цветаевой (родной сестры Марины Цветаевой) позволяет нам более глубоко раскрыть внутреннюю суть творчества артистки. Слог Анастасии Ивановны всегда отличался своим изяществом, а в отношении к Анне Герман чувствуется особенная любовь и интерес автора к певице.

В книгу также вошли интервью Анны Герман советским и польским журналистам – Лии Спадони из Ленинграда, Аркадию Бржозовскому из Минска, Илье Окуневу из Москвы и др.

На страницах книги читатель познакомится с теплыми воспоминаниями об Анне Герман ее друзей – Александра Жигарева, архимандрита Виктора (Мамонтова), монахини Екатерины (Алексеевой).

Весьма интересными для российского читателя окажутся воспоминания матери певицы, которыми она поделилась со Збигневом Ендрыховским, исследователем творчества Анны Герман из Вроцлава.

Главная задача этой книги – через слово самой Анны Герман, ее друзей познакомить читателя с личностью и внутренним миром певицы.

Как автор-составитель книги, хочу выразить благодарность семье Анны Герман – Збигневу-Антонию Тухольскому (мужу Анны), Збигневу-Иварру Тухольскому (сыну Анны), а также Анне Николаевне Качалиной, монахине Екатерине Алексеевой, Лии Леонидовне Спадони, Ольге Чернятьевой, Збигневу Ендрыховскому, Ольге Ивасенко, Витольду Боревичу и всем поклонникам певицы, кто поддерживал и вдохновлял это издание.

...

> Иван Ильичев

## Вернись в Сорренто?.. Биографические записки

> Моей матери

> В осенний сад зовут меня

> Воспоминания мои…

> Горит оранжевый наряд,

> И воздух свеж, и журавли курлычут

> в небе…

> И кажется, что мы с тобой

> Не расставались никогда.

> Ты словно солнце и вода

> Живешь со мной не разлучаясь…

> И так подряд уж много лет,

> Когда приходит осень вновь,

> Хочу найти затихший сад,

> Чтоб все мечты и всю любовь

> вернула Память…

> И голос твой услышу вдруг.

> Слова, как теплые огни

> Зовут меня в былые дни.

> Мне не забыть тебя.

> Я знаю…

> Владимир Сергеев. «Осенняя песня»

Дорогие читатели!

На протяжении тех пяти бесконечно долгих месяцев, что мне пришлось лежать в гипсовой скорлупе, а также многих последующих месяцев, когда я лежала в постели уже без гипса, я неоднократно клялась себе, что больше ни за что не вернусь в Италию и даже не буду вспоминать о ней.

Решение это родилось у меня еще там, в Италии, когда ко мне впервые полностью вернулось сознание. Строго говоря, это произошло на седьмой день после катастрофы, однако действительность возвращалась ко мне лишь эпизодически. Так что в минуты прояснения, отдавая себе отчет, что со мной случилось и где я нахожусь, я утешала себя, бормоча: «Никогда больше сюда не приеду». После чего – в зависимости от душевного состояния, от того, насколько острой или уж совсем нестерпимой становилась боль, – я отпускала несколько не очень лестных эпитетов в адрес Апеннинского полуострова и уровня моторизации, которого достигли его жители.

Тут я должна сделать маленькое отступление.

Я не большая охотница до так называемых «крепких» словечек. Это явный просчет в моем воспитании. Моя бабушка повинна в том, что я не умею (и – что еще хуже – не люблю) пить, курить и употреблять сильные выражения.

Считаю это признаком недостаточно развитой фантазии. Однако не хочу выступать в роли моралистки – готова согласиться даже, что подобные привычки в определенных обстоятельствах действуют успокоительно, а порой прибегнуть к ним просто необходимо.

К безграничному изумлению моей мамы, моего жениха (и, не веря собственным ушам), в самую тяжелую минуту я могла произнести все эти сильные выражения, которые когда-либо слышала или вычитала из книг, – совершенно запросто, подряд, без сколько-нибудь логической связи. А если произнесенный монолог не доставлял желанного облегчения – в силу недостаточного профессионализма в этой области, – то повторяла все «da kapo al fine» (с начала до конца. – Ред.).

Неприязнь к богатой песнями Италии преследовала меня столь упорно, что в конце концов мне удалось убедить маму в необходимости перевезти меня в Польшу – и буквально в чем была. Прошу прощения – в чем лежала. В гипсе до самых ушей, полностью отданная на милость окружающих. Это удалось, о чем будет сказано ниже.

Теперь я хочу объяснить, почему я все-таки пишу, возвращаюсь памятью к тем дням.

Как во время моего пребывания в трех итальянских больницах, так и позднее в Польше, я получала и продолжаю получать массу писем от незнакомых людей, которые искренне сочувствуют мне в связи с постигшей меня бедой. Я не в состоянии ответить на все письма, даже если бы очень хотела.

Кроме того, до меня время от времени доходят невероятные слухи о себе самой. Удивляться тут нечему – я знаю, что они вызваны отсутствием верной информации и неподдельной доброжелательностью. Вот я и подумала, что мой долг перед слушателями – вернуться к моим итальянским впечатлениям.

Я решила описать все, что помню, и при этом как можно точнее и правдивее, имея в виду, что в Польше, пожалуй, немного найдется людей, у которых не было бы собственного мнения относительно песни и всего с ней связанного.

Возможно, мои заметки прочитают и те, кто не дарил меня своим расположением; пусть они воспримут в этом случае мой отчет как обыкновенный репортаж о путешествии.

Главным поводом для открытого письма моим слушателям является прежде всего чувство признательности тем, кто мысленно был со мной рядом в это трудное для меня время.

Мою задачу облегчает то, что я нахожусь далеко от Италии, дома, среди близких и друзей.

Хотя мой контракт действителен до конца 1969 года, никто не может потребовать от меня, чтобы я вернулась к работе, вернулась в Италию петь – уже по одной той причине, что мне еще нельзя петь и понадобится много времени, чтобы полностью восстановить здоровье. А потому мой корабль стоит на якоре в родном порту, где меня не могут настигнуть штормы. Вот отчего я так расхрабрилась! И все же я прошу о снисхождении. Правда, в школе у меня по польскому была пятерка, но с этой поры мои контакты с пером и бумагой ограничивались лишь письмами, написанными чаще в отчаянном тоне. Так что даже чувство юмора оказалось во мне загипсованным. Но зато все мои высказывания будут откровенными, как в письмах к маме, без примеси хвастовства, без малейшего оттенка саморекламы. Для рекламных целей мне вполне хватило самой катастрофы.

...

> Анна Герман

> Варшава, июль 1969 года

Октябрь 1966 года был на редкость теплым и солнечным. Я сидела в своем номере в гостинице «Варшава», набрасывая в блокноте перечень дел на завтра. Их набралось ужасно много.

Поскольку в Варшаве у меня не было квартиры (ее, впрочем, нет до сих пор), я всегда стремилась как можно быстрее закончить самые неотложные дела, чтобы тем самым свести свое пребывание в гостиницах до минимума. Разумеется, из финансовых соображений. Существенную часть моих гонораров поглощали счета варшавских гостиниц.

Мои раздумья – успею ли я за час доехать до радиокомитета и обратно – прервал телефонный звонок. Я взяла трубку и услышала мужской голос, обладатель которого проинформировал меня, что звонит из Милана, что будет в Варшаве через несколько дней, и осведомился, не хотела ли бы я подписать договор на три года с миланской студией грамзаписи CDI.

Выслушивая все это, я лихорадочно перебирала в уме имена своих знакомых, силясь отгадать, кто же автор розыгрыша. В конце концов, решила, что это никто иной как один мой приятель Болек Громницкий. Видимо, он приехал в Варшаву и теперь, пользуясь своим непостижимым для нас, простых смертных, даром перевоплощения, развлекается, дурача знакомых. Помню, как во время поездки нашей группы, состоящей из тридцати человек, в США и Канаду он уже на «Батории» именно таким образом использовал телефон, умудряясь не нарваться при этом на «сильные» выражения. Я и сама не раз становилась его жертвой. Следует отметить, что иностранные языки вовсе не представляли для него трудности – если в том возникала необходимость, Болусь Громницкий мог изъясняться на любом языке.

Итак, я не поддавалась, посмеиваясь и уверяя, разумеется, по-польски, что на сей раз ему меня не провести. Однако уже в следующую минуту я с изумлением обнаружила, что на другом конце провода меня в самом деле совершенно не понимают. Чему же удивляться, если это был настоящий итальянец, не знавший ни одного польского слова! (Да простит меня мой приятель Громницкий за несправедливые подозрения).

Спустя несколько дней действительно прилетел господин Пьетро Карриаджи – лысеющий блондин, но истинный итальянец, владелец студии грампластинок «Compania diskografica Italiana» (CDI), которая и предлагала мне работу.

Во время нашей официальной беседы при участии заместителя директора «Пагарта» (Пагарт – ведомство, занимавшееся в Польше заграничными гастролями артистов. – Ред.) пана Владислава Якубовского господин Карриаджи старался в самом радужном свете обрисовать перспективу, которая ожидает меня в Италии, а именно в его студии. Он счел возможным прибегнуть даже к рекламным приемам, уверяя, что в его студии записывались такие знаменитости, как Марио дель Монако.

Позднее оказалось, что знаменитости являются как бы общенациональной собственностью и закон о принадлежности к какой-нибудь одной студии на них совершенно не распространяется. Они могут записываться всюду, даже в такой незначительной студии, как CDI. Студия же записывает их для рекламы и платит за это изрядную сумму. Но я ни о чем не подозревала, подумав: «Ого, сам Марио дель Монако! Стало быть, это солидная фирма, котирующаяся на итальянском рынке».

Однако повлиял на мое решение иной довод. Я всегда питала слабость к итальянским песням: у них красивые мелодии и их легко петь на итальянском. Перед тем как позвонил господин Карриаджи, я уже недели две оттягивала подписание договора с западногерманской фирмой грампластинок «Esplanade».

В конце концов, я выбрала Милан.

Надо, пожалуй, упомянуть, как вышло, что мне позвонили из Милана. Редактор одной из наших радиостудий поддерживает постоянные контакты с итальянскими студиями, которые присылают ему новинки из Италии. В ответ пан редактор шлет им польские пластинки. В числе других дисков оказался и мой, долгоиграющий, записанный в студии «Polskie nagrania». Пластинка понравилась, а моя кандидатура, как я узнала позже, прошла единогласно.

Дело в том, что Пьетро Карриаджи управляет своей фирмой сам, без компаньонов. У него работают около двадцати человек, в том числе его брат и отец. Своего положения Пьетро, несомненно, достиг благодаря таким чертам характера, как выдержка, решительность, оперативность и жесткость в сочетании со склонностью к диктатуре. Удивляться тут нечему, ибо тяжела жизнь бизнесмена в непрерывной конкурентной борьбе за выживание, за рынок – за все! Но Пьетро порой может быть великодушным и очень гордится, видя признание со стороны своих близких. С этой целью он позволяет высказываться по вопросам музыки даже портье и уборщицам. А иногда считается с их мнением.

Между прочим, в данном случае он твердо уверен, что ничем не рискует, поскольку эти простые люди высказывают, как правило, и объективную оценку. Так было и в тот день, когда пришла моя пластинка. К общему «да» присоединила свой голос также самая значительная особа в этом замкнутом мирке – худенькая, милая, исполненная доброты пожилая дама, глава клана синьора Ванда Карриаджи.

Начались приготовления к моей первой поездке в Милан. Времени было, в общем, маловато; итак, еще одно собственноручно сшитое платье, несколько экземпляров нот, новый итальянско-польский словарь с правилами грамматики…

Наступил день отъезда. Последняя прощальная улыбка из-за стеклянных дверей в Окенче… (Окенче – варшавский аэропорт. – Ред. )

В миланском аэропорту мы приземлились поздно вечером. Там меня уже поджидали. После обмена приветствиями Пьетро представил мне молодого человека по имени Рануччо Бастони, который с той минуты должен был стать моим личным импресарио.

– Рануччо – журналист, – заявил Пьетро. – Он будет сопровождать тебя в течение всего дня на все встречи, будет отвозить тебя, привозить обратно и заботиться обо всем, что касается твоего паблисити в Италии.

Это звучало довольно утешительно. Правда, меня несколько огорчил тот факт, что журналист не владеет никаким иностранным языком. «Ну ладно, по крайней мере буду не одна», – подумала я.

Мы поехали в гостиницу. Однако я не успела ни оглядеться, ни отдохнуть с дороги. Оказалось, что уже на следующий день мне предстоит важная встреча с журналистами на знаменитой Terazza Martini и следует должным образом подготовиться к этой встрече.

Начались посещения домов моды (тех, что еще были открыты в этот поздний час). Я с тревогой заметила, что мне подыскивается платье для коктейля длиною не ниже чем до половины бедра. В Польше самые смелые девушки уже давно носили платья такой длины, но я все еще не решалась. Вовсе не потому, что мне было не по душе изобретение Мэри Квант. Напротив! Могла ли, однако, я, испытывающая постоянный стресс вследствие иронии окружающих по поводу моего роста, позволить себе туалет, который, подобно магниту, притягивал бы взоры прохожих и тем увеличивал бы мои страдания?

«Нет, такой мазохисткой я ни за что не стану, даже ради искусства», – подумала я и робко предложила пойти в своем маленьком черном платье. Это было сочтено милой шуткой, и мне притащили очередную охапку туалетов. (Позже мое «маленькое черное» было полностью реабилитировано.)

Во избежание неясностей и недомолвок приведу, пожалуй, мои «параметры». Рост 184 см, а все остальное – во вполне удовлетворительной пропорции. Итальянки же в массе своей невысокие.

Если бы все это происходило в Швеции, Англии, Америке или Голландии, то до 23.00 я непременно подыскала бы что-нибудь подходящее, но я была в Италии, и мои мучения возрастали с каждым потерянным часом. Наконец, уже после полуночи, еле держась на ногах от усталости, я решилась на небольшой шантаж.

– Или вот это платье, или пойду в своем собственном!

Мои спутники тоже были утомлены и потому согласились на платье из джерси кораллового цвета и французские серебряные туфли. Французские – ибо у меня 40-й размер, а среди итальянских такого просто нет, то есть имеются, но в действительности соответствуют нашему 39-му. Поверх всего полагалось накинуть пальтецо из искусственного меха розоватого оттенка. Именно только накинуть, ибо надеть его как следует я попросту не могла. Оно было мне узко в плечах, а рукава коротки. Волосы мне велено было распустить, но, поскольку они у меня вьются от природы, пришлось долго «распрямлять» их в парикмахерской. Но и без того я чувствовала себя как Офелия в сцене безумия. Садясь на следующий день в машину в этом абсолютном «снаряжении», я с чувством какой-то растерянности, удрученно подумала: «Ну, к чему все это? Для кого?»

Подразумевалось, что для меня. Но я многое дала бы тогда за то, чтобы отправиться на эту встречу одетой в свое собственное платье, а волосы заплести в косу, перекинув ее на спину, – такая прическа, кстати, в тот сезон была очень модной.

Нет, та девушка в розовом, с улыбкой позирующая для снимков, раздающая автографы, – это была не я.

Довольно скоро я почувствовала себя как боксер на ринге, которому грозит неминуемый нокаут, а до конца раунда еще невероятно долго.

Требовалось непрерывно отражать удары противника, то есть давать интервью на нескольких языках представителям газет и журналов, не допускать возникновения напряженной атмосферы, когда речь заходила о политических проблемах, отвечать на глупые и провокационные вопросы шуткой. Шутка – мое безотказное оружие, к которому я часто прибегала, поскольку искренность, правдивость нередко трактовались превратно, приводя к прямо противоположному результату. Приятной стороной этой встречи было знакомство со многими интересными людьми – музыкантами, композиторами, актерами. Присутствовал там и представитель нашего консульства в Милане.

В продолжение всей встречи из безупречно действующих репродукторов, размещенных так умело, что их совсем не было заметно, негромко звучали мелодии моих песен с польской пластинки. Это было как бы знамением, смысл которого я тогда еще не понимала. Кончилось, мол, время, когда ты могла распевать. Теперь пение перестало быть самым важным делом, а вскоре оно вообще отодвинулось куда-то на задний план. Теперь я должна была только говорить, прежде всего, говорить – все ради того, чтобы выйти на пресловутый «рынок». А поскольку по характеру я скорее мягкая, в меру отходчивая, то я и не объявила забастовки в отместку за «розовость», не наложила, топнув ногой, «вето», а с пониманием восприняла план средневековой эксплуатации человека человеком на весь последующий период, вплоть до дня моего возвращения домой. Мало того, в душе я еще корила себя за старомодность и неумение идти в ногу со временем. Я намеренно употребила выше определение «средневековая эксплуатация», ибо правдивым изображением фактов хотела бы умерить восторг (часто перерастающий в зависть) не посвященных в детали людей относительно положения польской певицы за рубежом.

Каждый выезжающий за границу артист получает от «Пагарта» незначительную сумму, которая должна обеспечить ему возможность: 1) пользоваться телефоном, в случае, если никто из организаторов не явится в аэропорт (или на вокзал); 2) заказать себе прохладительный напиток с целью успокоить нервную систему, ибо это как раз та ситуация, при которой даже сильно развитое чувство юмора может подвести. На такси нескольких долларов не хватит, ведь аэропорт обыкновенно расположен далеко от центра, а поездка городским транспортом в чужой стране, да к тому же еще с багажом, – это уж, я считаю, для женщины чересчур.

Поскольку за гостиницу и питание платил синьор Карриаджи, а возил меня мой личный охранник – Рануччо, то, казалось бы, мне было нечего и желать. Но человек так странно устроен, что время от времени ему хочется выйти на улицу и за углом в киоске купить себе газету. Можешь и не читать ее вовсе, но важно хоть на минуту почувствовать, что ты сам себе хозяин. Увы, этой привилегии я была лишена.

Самой же унизительной была минута, когда официант, принеся еду, замешкается в дверях в надежде на чаевые. Ведь я не могла даже сказать: «Извините, у меня нет ни гроша», я представляла фирму CDI, была иностранной звездой, фотографии которой публикуются в прессе, а песни звучат по радио. Я все больше убеждалась в том, что пренебрежительная улыбка официанта – поистине одно из самых тяжких жизненных испытаний.

Но не каждый официант «одаривал» меня именно такой улыбкой. В маленьком баре при гостинице работал в числе других невысокий коренастый сицилиец Джузеппе. Университета он, по всей видимости, не кончал, но зато весьма хорошо разбирался в людях и был отменным психологом. Он мгновенно понял мое положение, вследствие чего я никогда не испытывала неловкости в его присутствии. Как-то Джузеппе рассказал мне короткую историю своей жизни, типичную для южанина. Происходил он из многодетной деревенской семьи. «Однажды, – говорил он, – голод вынудил меня принять трудное решение. Я заявил матери, что отправляюсь на поиски работы. Не знал даже, куда пойду. Прощаясь, плакал. Мне было тринадцать лет. Нечего и объяснять, что я брался за любую работу, какая только попадалась. На добытые гроши я должен был существовать в чужом городе и, разумеется, не забывал помогать матери. Так что после всего пережитого службу в армии, откуда недавно демобилизовался, вспоминаю как чудесные каникулы. Совсем недавно мне удалось получить место бармена в гостинице».

Как я уже сказала, биография Джузеппе была типичной биографией южанина. Именно молодые люди главным образом вынуждены покидать родные края, отправляться на заработки, а так как единственное их богатство – сильные руки, то, попав в промышленный город, они не находят слишком большого выбора, где и кем работать. Для учебы у них никогда не хватало ни времени, ни средств. Горничные в моей гостинице также были родом из различных южных областей.

Я прожила в Италии полгода, с перерывом на краткий отдых в Польше, но даже и столь недолгое пребывание позволило мне сориентироваться в некоторых внутренних проблемах этой страны. Итальянцы с севера относятся к своим южным соотечественникам если и не презрительно (не знаю, имею ли я право употребить столь сильное слово на основании моих наблюдений), то, во всяком случае, не слишком доброжелательно, зачастую с долей иронии. Они считают себя, несомненно, выше южан. К примеру, конферансье и комики в развлекательных программах, желая развеселить зрителей, переходят на неаполитанский диалект – этого бывает достаточно, чтобы заурядная острота вызвала общий смех. Или вот иной пример размежевания севера и юга. На широко известный фестиваль песни в Неаполе не приезжает никто из уважающих себя «звезд» севера, а когда я, после неапольского фестиваля, захотела в Милане включить в свой репертуар несколько песен на неаполитанском диалекте, то в ответ на мое предложение только пожали плечами. Я знаю, что подобная «географическая дискриминация» в той или иной мере существует во многих странах. Я еще не слышала об абсолютном спокойствии, братстве и единстве в границах одной страны. Зато известен факт, что перед лицом опасности, грозящей извне – все эти территориальные различия и личные распри становятся совершенно неважными.

Я не намерена критиковать существующие в Италии взаимоотношения, а тем более осуждать их. У меня попросту нет на это никакого права. Я не настолько хорошо знаю историю Италии, чтобы отыскать в прошлом этой страны причины, объясняющие нынешнюю обстановку, но одно заявление могу сделать без колебаний и даже поклясться, если кто-нибудь того потребует: мои симпатии на стороне собратьев бармена Джузеппе. И не потому даже, что подобные чувства всегда пробуждаются в нас в отношении к тем, кого несправедливо, без оснований третируют. Просто южане мне нравятся. Они доброжелательно относятся к людям, независимо от того, с севера они или с юга. Они еще не заражены самой страшной болезнью нашего времени – бесчувственностью, равнодушием к судьбе живого или умирающего на их глазах человека. Всем им присуща глубокая, искренняя любовь к родной земле. Кто хоть раз слышал, как поет о своей родной деревне южанин, тот мне поверит.

У итальянцев вообще сильно развиты родственные чувства. Привязанность итальянских сыновей к своим матерям вошла в пословицу. Часто, однако, она бывает несколько показной, словно демонстрируется в порядке саморекламы: «Вот, дескать, какой я хороший сын». Впрочем, каждый итальянец всегда немножко актер, и бороться с этим – напрасное дело, но бармену Джузеппе вроде бы не перед кем было играть, когда он посылал матери свои жалкие гроши. То же самое относится к религии. Итальянцы веруют горячо и глубоко. Именно таким был Джузеппе.

В свой второй приезд в Милан я подарила ему вырезанных из дерева кукол, составляющих маленькую забавную сценку. Приближалось Рождество Христово, и такой сувенир показался мне уместным. Джузеппе очень обрадовался. Разместил кукол на полке в своем баре и долго рассматривал ручную работу художника-гураля (гураль – житель гор, польских Татр. – Ред.). Куклы стояли там до самого моего отъезда. Быть может, стоят и по сей день…

Ввиду того, что я передвигалась по Милану только на машине, да и то вечно в спешке, я не слишком много могла рассказать в Польше своим знакомым о самом городе и его архитектурных памятниках. Единственное, что я видела часто и с разных сторон, – это нижние фрагменты великолепного кружевного собора. Я не случайно пишу «нижние фрагменты» – ведь из машины ровно столько и можно увидеть, – но даже и эти фрагменты вызывали у меня восхищение.

Еще в самолете я радовалась при одной только мысли, что буду иметь возможность пойти в знаменитый «Ла Скала». К сожалению, в плане моих занятий этого не предусматривалось. Правда, несколькими днями позже Рануччо подвез меня к зданию оперы (к слову сказать, я была немного разочарована его неимпозантным внешним видом), но лишь затем, чтобы сфотографировать меня в обществе весьма привлекательных карабинеров. Не знаю уж, чем руководствуются итальянцы, выбирая форму мундиров. Быть может, здесь играет роль их любовь к театральности, ибо эти великолепные мужчины в своих пелеринах и золотых шлемах с султанами производят впечатление статистов, которые ускользнули с репетиции, чтобы пропустить по стаканчику вина в ближайшем баре.

Мне все-таки удалось побывать в «Ла Скала» на «Трубадуре» – меня пригласили мои друзья, – но это уже позднее, во время следующего приезда в Милан. Я должна хотя бы в двух словах рассказать о реакции здешней публики, когда их кумиры исполняют знаменитые арии. Поскольку театральный сезон только что открылся, в тот день в театре было много иностранцев. Гуляя во время краткого антракта по фойе, я невольно вспомнила легенду о Вавилонском столпотворении – столь многоязычным был людской говор, достигавший моих ушей. Но это лишь в фойе – в зале же решительный перевес оказался на стороне итальянцев. Только их и было слышно. Каждая исполняемая любимцем ария вызывала не просто овации, которые раздавались иногда в самый неподходящий момент, совершенно заглушая солиста, но, главное, громкие возгласы, восхищенные похвалы, сопровождаемые бурной жестикуляцией. К примеру: «Ты великолепна! Ты несравненна! Другие рядом с тобой – ничто! Мой победитель! Люблю тебя, обо-жа-аю! Умираю от восторга!» На последнем ярусе рьяно аплодировала группа мужчин, по всей видимости, клакеров. Поведение их явно указывало на это, хотя, по-моему, представление и так проходило на очень высоком уровне.

…На следующей неделе меня ожидал тяжкий труд манекенщицы. Рануччо являлся за мной в гостиницу – чаще всего с огромным опозданием – и отвозил в Дом моды. Там начиналась многочасовая изнурительная работа. Возможно, что кто-нибудь из людей, не посвященных в детали, прочтя это, недоверчиво усмехнется, но профессионалы меня наверняка поймут и в случае необходимости подтвердят справедливость моих слов.

К чисто физической усталости присоединялось нервное напряжение. А все из-за тех несчастных добавочных сантиметров, которыми наделил меня творец. Однако я не должна была показывать вида. В каждом новом месте я с улыбкой выслушивала изумленные замечания по этому поводу. А сколько было попыток помериться со мной ростом! Те итальянцы, что были пониже, подскакивали, чтобы дернуть меня за косу. А поскольку таких низкорослых было очень много и даже у святых терпение не бесконечно – мне приходилось по нескольку часов ночью приходить в себя, чтобы успокоиться и приготовиться к следующей баталии.

Сюда следует добавить и замечания фотографов. «Прошу вас понять, синьора, – убеждал меня как-то раз один из них, – вы не царствующая особа, вы девушка, которая непременно должна нравиться». «Вовсе я к этому не стремлюсь», – подумала я про себя в ответ на этот в какой-то степени справедливый упрек. Действительно, во мне нет ни одной капли голубой крови. Но душу мою, уже весьма сильно растревоженную, все больше охватывали сомнения и протест. Человек никогда не должен поступать вопреки своим убеждениям, вопреки характеру. Не должен делать ничего, что он сам позднее будет вспоминать с неприятным чувством. Обожаю танцы и дружеские пирушки, люблю посмеяться – даже без повода! – но только тогда, когда мне весело, но я не в силах, пусть даже на короткое время, надеть на себя маску женщины, совершенно чуждой мне во всех отношениях, – женщины только на показ, для рекламы.

К счастью, это неожиданно поняли мои фотографы и даже заявили, что мне «к лицу» небольшая примесь славянской меланхолии.

Таким образом, я могла не заботиться об улыбке, от которой ныли лицевые мускулы и, что хуже, возникали морщины! Увы, оставались еще такие черты моих милых хозяев, как чрезмерная фамильярность. При моем появлении кто-нибудь из них мог, например, с ловкостью акробата взобраться на стул, дружески похлопать по спине либо – чего я совершенно не переносила – слегка ущипнуть за щеку. Правда, последнее позволяли себе только отцы семейств, да и то в присутствии своих супруг, тем не менее, всякая иная моя реакция, более резкая, чем желание отшатнуться, казалась им странной. Ведь подразумевалось, что ко мне проявлена отеческая симпатия.

Теперь самое время представить вам поближе мою личную охрану, моего дневного ангела-хранителя, журналиста Рануччо.

Рануччо, молодой человек лет двадцати пяти, был, к счастью, высокого роста и необыкновенно спокойного нрава. Его невозмутимость порой доводила меня до слез (конечно, я разрешала себе всплакнуть лишь наедине с собой, в гостинице) и до полного отчаяния. Видимо, по этой причине во мне со дня на день крепло злорадное чувство, что Рануччо такой же журналист, как я – пигмей.

Первым ушатом холодной воды, опрокинувшимся на мою бедную голову, была моя биография, созданная стараниями Рануччо. Узнав из нее о своем происхождении и судьбах близких мне людей, я была потрясена до того, что потеряла дар речи. Выйдя из шока, я, совершенно забыв, что Рануччо понимает только итальянский, закричала на родном языке: «Ты сошел с ума! Кому нужен этот бред?» Однако Рануччо, по-видимому, понял меня, ибо принялся объяснять, что, дескать, правдой никого не удивишь, а суть-то прежде всего в том, что люди жаждут необыкновенного, а если какие-то факты и подсочинить, так это ерунда, поскольку, прочитав, все равно никто ничего не запомнит. «Все так делают», – сказал он, добавив мне в утешение, что выдумывают вещи и похуже. Доныне удивляюсь, почему, к примеру, моя мама превратилась в армянку? Скорее всего, Рануччо некогда прочел биографию Азнавура…

Впрочем, плод его буйной фантазии был полностью одобрен Пьетро, который высказал мне свои резоны, в точности повторяющие доводы Рануччо. Вдобавок меня же еще и упрекнули: «Я предпринимаю все, чтобы привлечь к тебе внимание, а ты недовольна». Что мне было делать? Уехать домой? Расторгнуть договор? Даже на дорогу до аэропорта мне бы не хватило, не говоря уже об обратном билете… А неустойку по договору пришлось бы платить до конца жизни. Я осталась. А вскоре пережила еще большее огорчение, совершенно заслонившее вопрос о моей биографии.

Срок моего первого пребывания в Италии подходил к концу. Встречи на Terrazza Martini и сослужившие службу рекламные снимки из домов моды давали свои результаты. Пресса почти ежедневно и довольно много писала обо мне. И теперь, когда публика узнала обо мне из моих интервью, осмотрела со всех сторон в разнообразных туалетах (какие только удалось на меня натянуть), можно было позволить и спеть. Потому что с некоторых пор стали возникать сомнения: «Ну ладно, все это хорошо, но, вообще-то, она действительно поет?»

Оказалось, что это был заранее выработанный план Пьетро, которым он ужасно гордился. А главным исполнителем плана был, конечно же, Рануччо. Если бы не он… Некоторые качества Рануччо убеждали меня, что все-таки есть в нем что-то от настоящего журналиста.

Помню, как однажды потребовалась серия снимков в аэропорту. Чтобы попасть на его территорию, нужно было все-таки быть Рануччо. Только ему удался этот номер – снимать без разрешения. В итоге я была сфотографирована возле самолета, на крыле, под крылом, в кабине, за кабиной, возле пульта и т. д. Недоставало лишь фотографии – я в полете. Другой особенностью характера Рануччо, которая меня искренне изумляла, было его отношение к женщинам. Он был убежден, что всякая женщина, едва лишь взглянув на него, воспламеняется любовью. Разумеется, к нему, к Рануччо.

Когда-то у нас демонстрировался итальянский фильм с Доменико Модуньо в роли шофера. «Как она на меня посмотрела!» – восторженно восклицает Модуньо, обращаясь к своему товарищу – шоферу. Речь шла о девушке, которая, переходя дорогу, бросила случайный взгляд в его сторону. Я думала, что это просто юмористический момент в фильме, имеющий мало общего с действительностью. Поэтому сначала со смехом воспринимала такие, например, возгласы Рануччо: «Ты заметила? Заметила, как она на меня посмотрела? Хорошо, что я сейчас в машине, а то бы она не оставила меня в покое…» «А этот Рануччо наделен чувством юмора», – с удивлением думала я, тем более что сходством с Рудольфо Валентино, который вызывал у женщин столь бурные чувства, Рануччо, пожалуй, не обладал. При всем том общество Рануччо очень скрашивало мое пребывание в Италии. Объективности ради, должна признать, что он прилагал немалые усилия, дабы ублаготворить своего шефа. Он буквально разбивался в лепешку. Многие свойства характера Рануччо оказались в разительном несоответствии с моими – но в этом его вины нет. Я вспоминаю о нем с симпатией.

Наконец настал день, когда мне позволили выступить перед публикой, в прекрасном зале Circolo della Stampa в Милане (Миланский дом прессы. – Ред.).

Поскольку с концертом все получилось довольно неожиданно, у меня не было времени подготовиться к такому ответственному выступлению. Ему предшествовала одна-единственная репетиция с пианистом – утром; вечером должна была состояться вторая репетиция с музыкальным ансамблем уже в самом зале.

Я умолила Рануччо, чтобы он хоть раз не заставил себя ждать и привез меня в этот маленький дворец заблаговременно, что он и исполнил. Это был действительно превосходный зал. Я и всегда-то перед концертом нахожусь в полуобморочном состоянии, а тут еще чувство неуверенности, нервозность. Словно сквозь туман видела я золоченые рамы огромных, от пола до самого потолка, зеркал, трепет огней, жирандоли, канделябры…

Время от времени моего слуха достигала с набожным почтением рассказываемая история этого зала. Передо мной здесь выступал, точнее, произнес речь генерал де Голль, а до него побывал еще один француз, Бонапарт. Но он всего лишь спал в этом зале. Речей не произносил. Признаюсь, что эти исторические факты почему-то меня не ошеломили (а должны были!). Моя фантазия несколько оживилась, нарисовав роскошное ложе под балдахином, где спал маленький Великий Корсиканец. Но тем и ограничилась. К сожалению, все попытки подогреть воображение пресекала безжалостная действительность. Сдерживая слезы, которые могли вот-вот хлынуть ручьем, я думала только об одном, а именно о том, что ведь самого главного – репетицию с музыкантами – осуществить уже не удастся.

Сколь же пустячными представились мне теперь все предыдущие горести!

Подготовлено и опробовано освещение, звук, телевизионные и кинокамеры (часть концерта предполагалось заснять на пленку), микрофоны. Моя персона запечатлена крупным планом и в иных ракурсах, только для репетиции с музыкой все не находилось времени.

А песни были трудные, с меняющимся ритмом, к тому же незнакомые итальянским музыкантам. Я пела с ними первый раз в жизни, так что о сыгранности и какой-либо импровизации не могло быть и речи.

Наконец маэстро проиграл по две фразы каждой из десяти песни. Публика уже заполняла зал.

После концерта, который прошел сверх ожидания хорошо, я узнала от Пьетро, что у меня слишком серьезный подход к делу, что музыка развлекательная, легкая, так что и относиться к ней надо соответственно. Да простит ему какой-нибудь из итальянских святых, а я не могу!

Тогда я еще не знала, что попаду во сто крат худшую историю. Во время моего второго приезда в Италию мы с Пьетро поехали на машине в Канны, на международную ярмарку грампластинок MIDEM.

Прибыли мы в Канны с опозданием по причине возникших неприятностей с визами на итало-французской границе. Горная дорога вилась такими зигзагами, что на протяжении всего нескольких километров дважды пересекала итальянскую территорию. А у меня имелось разрешение только на однократное пересечение границы. В итоге, после бесконечных дискуссий и составления протоколов, стражи порядка согласились на мой въезд на территорию Франции. (Обратный путь мы, во избежание неприятностей, проделали на самолете.) Итак, в Канны мы явились с большим опозданием.

Никакой репетиции с оркестром провести я, понятно, не успела – хорошо, что мне вообще удалось выступить, да и то лишь благодаря умению молниеносно переодеться и причесаться. До сих пор не могу понять, откуда у меня на это взялись силы, не говоря о том, что ведь пришлось еще и петь!

Семичасовое путешествие зимой на машине по извилистой горной дороге не способствовало хорошему самочувствию, так что Пьетро вынужден был часто останавливаться. Морская болезнь на пароходе «Баторий» казалась мне теперь невинным пустяком. Я думала, что мне уже не выйти из машины на собственных ногах. Тем не менее вышла – переоделась и встала перед микрофоном, буквально «с корабля на бал», без репетиции, не ознакомившись с новой аранжировкой песни «Вернись в Сорренто», разработанной специально для этого концерта. Единственное, на что я рассчитывала, – это на помощь дирижера, которого я знала.

И надо же такому случиться, что после того, как стихли приветственные аплодисменты, дирижер вместе с оркестром исчез за великолепным занавесом, отделяющим их от солиста! В адрес сценографа, которому пришла в голову эта гениальная идея, я высказала отнюдь не самые добрые слова (произнесенные, конечно, не вслух). Вследствие этого мне пришлось исполнять песню, полагаясь лишь на интуицию, изо всех сил пытаясь одновременно удержать равновесие на ватных, подгибающихся ногах, а также улыбку, которая, как мне было известно, транслировалась едва ли не всеми телевизионными компаниями.

И опять получилось, что Пьетро был прав, но какова цена… Об этом знала лишь я.

И подумать – не только никто ничего не заметил, напротив – моя манера исполнения очень всем понравилась и даже… Во мне обнаружили сходство с известной киноактрисой, так называемой «секс-бомбой». Поразмыслив, я пришла к выводу, что заслужила этот комплимент (а это, несомненно, высказывалось именно как милый комплимент) благодаря моим длинным светлым волосам и высокому росту. Ибо главного атрибута, делающего эту актрису секс-бомбой, я была, увы, лишена. Правда, не могу пожаловаться – у меня хорошо разработана диафрагма, благодаря этому мне есть чем дышать… и петь, но все же, я противница таких преувеличений.

Вернемся еще раз назад, в зал «де Голля и Бонапарта». В первом отделении концерта выступал негритянский ансамбль «The Folk-Studio Singers» со своими оригинальными блюзами. Необыкновенно талантливые ребята – они не только прекрасно пели и одновременно танцевали, но каждый еще играл на разных инструментах.

Что касается танца, способности двигаться по сцене, то у меня было много возможностей убедиться, что мы не в состоянии равняться в этом со своими черными братьями. Такой пластичности и грациозности движений, гениальному чувству ритма нельзя научиться. А если и научишься – все равно это не будет то же самое. С такими способностями надо родиться, иметь это в крови. Я подружилась с ансамблем. Они присылали мне открытки из своих путешествий по Италии, присылали поздравления в Сан-Ремо. Не забывали обо мне и тогда, когда я лежала в гипсе. Однажды приехали из Рима в Болонью – ради того лишь, чтобы принести цветы и пожелать здоровья. Сейчас, когда я пишу эти строки, как раз проходит Олимпиада в Мексике. Должна добавить, что с удовольствием слежу за спортивными состязаниями и вижу, что не только в танце, но и во многих спортивных дисциплинах эбеновые юноши и девушки недосягаемы.

Концерт вел один из самых симпатичных конферансье, каких мне только приходилось встречать в Италии, – синьор Энцо Тортора. Он говорил тепло, без преувеличений, без потуг на роль королевского шута, что, увы, было свойственно некоторым конферансье.

После выступления, оставаясь на эстраде перед микрофоном, я должна была отвечать на «стихийные вопросы» публики. К счастью, перед открывшейся для публики возможностью получить, при этом из первых рук, столь важную информацию, как «Ваш рост?», потускнели все другие проблемы, касающиеся международного положения и даже… песни. Поскольку заверения, что мой рост «184 см без каблуков», не вполне убедили публику, я быстро нашла способ удовлетворить ее любознательность, следуя лозунгу «Наш клиент – наш повелитель». Я предложила, что будет лучше всего, если кто-нибудь из почтенных, известных данной аудитории синьоров выйдет на сцену, встанет рядом и померится со мной ростом. К моей радости, вышел ужасно долговязый мужчина, актер, возле которого, став без каблуков, я сама себе показалась ниже среднего роста!

Подобное героическое «самоуничижение» я практиковала отнюдь не впервые. По окончании международного фестиваля в Остенде (Бельгия) в 1965 году происходило вручение наград – в чудесном зале «Курсал» («Курсал» – большое казино в Остенде, где проходили самые громкие мероприятия, в том числе международные конкурсы. – Ред.). Всех участников фестиваля пригласили на сцену. С минуту мы стояли среди многоцветия ламп и вспышек «блицев». Потом на сцену поднялся бургомистр и зачитал очень милую и сердечную речь, после чего вручил певцам награды за три первых места – выполненные из металла парусные корабли на мраморной подставке. Первую награду – «Золотой парус» – завоевала тогда Моника Лейрак, «Серебряный» – гречанка Ники Камба, хорошо известная нам по Сопоту, «Бронзовый» достался мне. Приветствуя по этому случаю награжденных, господин бургомистр обратился к истории суровой и прекрасной Канады, потом к прекрасным традициям Древней Греции, помянул Орфея. Я была восхищена его поэтическими сравнениями. Но когда дошла очередь до «Бронзового паруса», бургомистром внезапно овладело мучительное чувство приниженности. Терпеливо выслушав его сетования, я ответила с полным пониманием: «Что же я могу для вас сделать? Пожалуй, только это…» Тут я моментально сбросила золотые туфли с шестисантиметровыми каблуками и встала рядом в одних чулках. Эффект был точно такой, как и на этот раз, в Италии.

Публика чрезвычайно развеселилась и выглядела вполне довольной. (Все комментарии в обоих этих случаях оставляю при себе.)

В конце концов, кому-нибудь может прийти в голову вопрос: «Если ей было там так плохо, почему же она продолжала это, во имя чего?»

У меня была цель, которая «оправдывала средства».

Семья моя состоит из мамы и бабушки. Отца я потеряла, будучи двух лет от роду. Так что все, чего мне удалось достигнуть в жизни, мое образование я получила благодаря заботам, любви и тяжкому труду этих двух самых близких мне женщин.

Выпавшая нам судьба не была слишком милостива. В ней отразилось все то, из чего складывалась жизнь сотен тысяч людей в годы последней войны, вкупе с голодом, изгнанием, подчас гибелью целых семей.

И вот теперь мне хотелось, имея на то возможности, хоть в малой степени смягчить, стереть воспоминания мамы и бабушки о тяжелом прошлом, создав лучшие условия жизни. Я хотела купить квартиру. Тот, кто никогда не имел своего угла, понимает, что значит для человека собственное жилье. Можно в течение всего дня быть на людях, но после работы необходимо иметь целительную возможность отключиться, замкнуться в четырех стенах собственной комнаты, устроенной по твоему вкусу. С возрастом потребность в этом делается все более отчетливой, насущной. Моей бабушке уже восемьдесят четыре года, и она еще никогда не жила в комфорте, достойном человека живущего в XX веке. Ошибется тот, кто подумает, что я имею в виду многокомнатную виллу с садом, бассейном, террасами, хоть я вовсе не против «люкса». Считаю даже, что всякий человек на земле должен обладать хотя бы одним собственным деревом.

Я же мечтала об обыкновенной трехкомнатной квартире с горячей водой и необходимыми удобствами.

Именно это мое пламенное желание давало мне силы не замечать «маленьких препятствий». Я вынуждена была спешить, чтобы возможно быстрее заработать деньги. Человек, у которого за плечами восемьдесят четыре года тяжелой жизни, давно перешел на вторую половину своего земного пути. Я очень люблю бабушку, которая меня, собственно, и воспитала и от которой я получила в наследство ее характер. Моей матери пришлось посвятить себя работе, не всегда соответствовавшей ее образованию.

У читателя, конечно, может возникнуть вопрос: «Почему же она раньше не купила квартиру, ведь выступает на эстраде уже шесть лет?»

Попытаюсь объяснить. Увы, буду вынуждена разрушить миф о легких заработках певцов и астрономических суммах их гонораров. (Извините, что тем самым доставлю вам разочарование.) Исполнитель получает у нас за запись долгоиграющей пластинки одноразовое вознаграждение, которое в среднем составляет 1000 злотых. Сколько таких пластинок у каждого исполнителя – было бы хорошо проверить. Самая высокая ставка за концерт (установленная Министерством культуры и искусства) – 500 злотых. За фондовые записи на радио мы также получаем одноразовое вознаграждение в размере 500 злотых. За выступление на телевидении я получала от 400 до 1000 злотых, в зависимости от количества исполненных песен.

Мне кажется, этих цифр вполне достаточно, чтобы понять, что заработки исполнителя, относящегося к своей работе честно и с полным чувством ответственности, которому чужды халтура и принцип «все хорошо, за что платят», не отличаются от средних доходов любого поляка. А при этом всякое планирование и рациональное ведение хозяйства совершенно исключается, поскольку никогда не знаешь, какой суммой в этом месяце ты можешь располагать. К тому же с профессией артиста – «кочевника» сопряжены немалые издержки (взять хотя бы проживание в гостиницах, туалеты, обязательные для фоторекламы, очень часто за свой счет заказанные аранжировки песен и прочее, и прочее).

То, о чем я написала, отнюдь не является слезливыми жалобами по поводу «тяжкой участи бедного певца». Никто ведь насильно не заставлял тебя выбрать именно эту профессию, и большинство из нас не захотело бы ни за какие сокровища в мире сменить ее на другую (даже если имеется в запасе еще одна, более «почтенная»). Мы, конечно, не крезы, но делаем то, что доставляет нам радость – мы имеем возможность петь и, что еще важнее, знаем, что пение для нас и является целью, а не средством для ее достижения.

Я упоминаю об этом лишь затем, чтобы объяснить, как вышло, что я решилась подписать контракт на три года, хотя всякий раз разлуку с родной страной переношу как стихийное бедствие.

Карьерой певца на Западе управляют законы бизнеса. При благоприятной конъюнктуре и капельке везения даже одна записанная на пластинку популярная песенка может принести относительно большой заработок, ибо пластинка расходится в этом случае огромными тиражами, а исполнитель наравне с композитором и автором текста получает определенный процент от количества проданных пластинок. На это я и рассчитывала.

Разумеется, легендарные (впрочем, соответствующие действительности) сногсшибательные доходы зарубежных певцов – удел лишь немногочисленных баловней судьбы, тех, кто стал широко популярен. К примеру, Том Джонс, который сейчас на вершине славы, получает – как сообщалось в нашей прессе – десять тысяч долларов за одно выступление. Это очень много, даже если отбросить налоги, оплату целой армии музыкантов, аранжировщиков, композиторов и так далее. Урожайные годы, как правило, длятся недолго. Взамен уже приевшихся, хоть и талантливых, появляются новые лица – как в калейдоскопе. Надо спешить, зарабатывать теперь, сегодня – скопить на «черный день», который наступит, когда публика совсем потеряет к тебе интерес. Поэтому делается все, чтобы как можно дольше продержаться в свете юпитеров. Необходимо всеми доступными способами, любой ценой подогревать любопытство зрителя-слушателя. В целях рекламы хороши все средства. Увы, не каждому достает сил выдерживать такую борьбу. Некоторые сами сходили со сцены. Например, Луиджи Тенко.

Во время моих предыдущих «больших» гастролей, например поездки в Англию, США и Канаду, я получала за свои выступления только суточные. Их хватало на проживание, а порой (крайне редко, ибо билеты дорогие) на посещение театра или мюзикла.

Фестиваль для певца – вообще дело неоплачиваемое. Сам факт участия в нем уже является достаточным вознаграждением. Поэтому я охотно участвовала в фестивалях и поездках с группой артистов за границу. Это всегда становилось интересным, надолго запоминающимся событием. Неважно, что финансовая сторона оставляла желать лучшего. Например, певцов, принимавших участие в международном фестивале в Остенде, разместили в маленьких гостиницах, где уже заранее были оплачены завтраки и ужины. Зато обед подавали за общим столом в прекрасном помещении курзала.

На многочисленных встречах коктейли и всяческие другие алкогольные и неалкогольные напитки подавались также за счет устроителей фестиваля. Казалось бы, предусмотрено все. Тем не менее, когда настал день отъезда, «звезда» была вынуждена сама взять свой багаж и топать пешком (у меня не было денег на такси) до назначенного места.

Подобный факт должен бы вызвать чувство как минимум «маленькой катастрофы». Однако я ужасно развеселилась при виде огорченно-изумленной мины на лице привратника. Так, обладая чуточкой юмора и элементарным пониманием иерархии ценностей, можно рассматривать подобные ситуации с философской точки зрения и не видеть в них причин для огорчения. Впрочем, я была лишь гостем в этом чужом мире. Постоянно помнила, что через несколько дней или недель вернусь домой, к более важным для меня делам.

Не могу не вспомнить при случае о самых приятных зарубежных гастролях – поездке с группой в тридцать человек в США и Канаду. Собственно, должна заметить сразу, что я имею в виду не пребывание на территории США и Канады, а само путешествие на «Батории». Сколько бы раз ни довелось мне встретиться потом с участниками этого турне, всякий раз мы растроганно вспоминали о днях, проведенных на лайнере: наши обеды за общим столом, подававшиеся нам божественные десерты, игру в «бинго» и даже девятибалльный шторм!

Я делила каюту с Касей Бовери (Катажина Бовери – известная польская певица. – Ред.). Я внизу, Кася наверху. В продолжение шести дней в океане бушевал шторм. Наша каюта размещалась на верхней палубе, однако же волны с шумом хлестали по иллюминаторам. По каюте летали разнообразные предметы: баночки с кремом, духи (до того тщательно расставленные перед зеркалом), книжки, туфли, стулья – все, что не было привинчено к полу. Увы, поддерживать порядок нам было не под силу. Мы дисциплинированно лежали в своих койках, бдительно следя, чтобы не свалиться на пол. Стоило хоть чуточку приподнять голову, как уже требовалось немедленно нестись (галопом) в ванную.

О… много десертов пропустили мы с Касей в течение этих шести дней! Но не на всех океан действовал так фатально. Кажется, даже в тех случаях, когда большинство мест в ресторане пустовало, туда регулярно и пунктуально являлись пан Владислав Якубовский и пан Люциан Кыдриньский. И вовсе не ради светского общения. Оба отличались неизменно чудным аппетитом.

В великолепном зале Circolo della Stampa в Милане я познакомилась также с синьором Энцо Буонассизи. Это главный критик и рецензент всех культурных событий в Милане, сотрудник «Коррьере делла Сера». Необычайно симпатичный, добрый и благожелательный человек. После того как нас официально представили друг другу, после вежливого обмена мнениями насчет путешествия, гостиницы, климата и т. д. я, заметив в поведении синьора Буонассизи некое беспокойство, поняла, что самый важный, принципиальный вопрос еще впереди. И в самом деле, минуту спустя я услышала произнесенное тихо и с надеждой в голосе: «Вы любите готовить?» Мой неосторожный смех и легкомысленное признание: «Нет, не люблю» – отразились на лице моего собеседника таким глубоким разочарованием, что на следующий вопрос, заданный уже без тени надежды, формальности ради: «Но вы хотя бы умеете готовить?», я солгала мгновенно и без запинки, предвидя, что в противном случае произойдет катастрофа. Сообразила, конечно, что для проверки моих кулинарных способностей все равно не будет ни времени, ни возможности. А к чему беспричинно огорчать ближних?

В оправдание своего кошмарного faux pas (промах. – Ред.) прибавлю, что мужчина, топчущийся у плиты, не вызывает у меня никаких возвышенных чувств. Не знаю, способен ли был бы сам Грегори Пек, возьмись он рассуждать о превосходстве грибного соуса над любым другим, увлечь меня (естественно, если бы для того существовали потенциальные возможности). В Италии я встречалась с этим странным явлением довольно часто. Даже Рануччо обожал готовить!

Скажем, принимаясь за десерт, то есть, уже удовлетворив перед тем голод, всякий нормальный, уважающий себя мужчина немедленно берется наводить порядок в политике; всякий же третий итальянец (моя точная статистика) начинает обсуждать вкус поданных блюд, добавляя свои импровизации на заданную (читай – съеденную) тему. В лучшем случае разгорается дискуссия на предмет женско-мужских взаимоотношений.

Должна признать, что, как я убедилась позднее, синьор Буонассизи обладал не только большой склонностью к кулинарному делу, но прямо-таки настоящим талантом. Он является автором нескольких кулинарных книг – где дает собственные, оригинальные рецепты, – несравненным знатоком кухни всех регионов Италии и, разумеется, великим гурманом. Он – член жюри на каждом съезде гурманов. Не знаю, правда, какое бы в этом случае употребить точное название, но думаю, что спокойно могу возвысить эти кулинарные съезды до ранга фестиваля.

Иногда отдельный регион Италии выставляет свои блюда, иногда собираются мастера сковородки со всей страны. И тут уже необходимы подлинная увлеченность и… хороший желудок, дабы оправдать требования, предъявляемые к членам жюри. Хотя синьор Буонассизи никогда от судейства не отказывался, силуэт его не имеет ничего общего с обликом Фальстафа.

Синьор Буонассизи, кроме того, высокочтимый писатель и поэт. Перед моим отъездом он подарил мне свой труд под названием «Пятьдесят лет итальянской песни» – прекрасное, богато иллюстрированное издание в форме альбома, куда включены и фотографии и записи певцов. Однажды он пригласил меня в редакцию «Куррьере делла сера» и показал все отделы, познакомил с сотрудниками, начиная от портье и кончая директором. Позже пригласил к себе домой на обед, им самим приготовленный. Представил меня жене Лии, дочери Эльвире, жениху дочери и… самому главному члену семьи – песику.

Песик был маленький, с коричневой кудрявой шерстью, кажется пудель. (Прошу меня простить, если ошиблась, но с полной уверенностью могу назвать только таксу.) Песик, как я сразу заметила, располагал огромными привилегиями – главным образом в силу своего редкого музыкального таланта. Достаточно было сказать: «Ну а теперь спой что-нибудь хорошее», как пуделек тут же садился на задние лапки, поднимал мордочку и начинал невероятно тоскливо выть. Пел он самозабвенно, так, что прервать его было довольно трудно; удавалось это лишь с помощью какого-нибудь лакомства. Ему не чужда была и профессиональная зависть: заслышав любую музыку, он моментально настраивался враждебно по отношению к источнику звука, будь то пластинка или приемник. По-видимому, он не переносил конкуренции в собственном доме. Приходилось предварительно запирать его в дальней комнате.

С большим удовольствием вспоминаю также еще одно приглашение супругов Буонассизи. На этот раз – в ресторан. Мне приготовили сюрприз, так что я не знала заранее, где окажусь. А оказалась в трактире, словно перенесенном сюда со старой картины: полумрак, длинные деревянные столы с лавками вместо стульев, на подпирающих потолок деревянных столбах висят пузатые, оплетенные соломой бутыли с вином, а с потолка свешиваются целые гирлянды чеснока и лука. Подавали нам разнообразные блюда, названия которых мне ничего не говорили, ибо слышала я их впервые, но вкуса они были отменного.

Впрочем, описывать эти блюда нет смысла – их надо просто попробовать самому. Поскольку я не большая любительница деликатесов, мне очень понравилась эта простонародная еда, острая, сдобренная перцем, как и язык ее «исповедников». Этим вечером мой авторитет в глазах синьора Буонассизи сильно возрос. Мне все казалось вкусным, и довольный синьор Буонассизи пододвигал мне все новые и новые блюда: «Ну, хотя бы попробуйте».

Да… с сердечной благодарностью вспоминаю я синьора Буонассизи, его гостеприимство, искреннее участие, которое проявил он, видя мое одинокое блуждание по бескрайнему морю чужих обычаев и языковых трудностей. Человек всегда в состоянии понять другого человека, невзирая на географические различия, несхожесть обычаев, религии, языка… Надо только захотеть, и этого будет достаточно.

Но вот, к великой моей радости, срок первого пребывания в Италии приблизился к концу. Вскоре я должна была вернуться в Варшаву, а затем к моим близким во Вроцлав.

Последняя ночь в гостинице. Вещи я быстренько упаковала еще накануне и теперь просто не могла спокойно ни сидеть, ни лежать на месте. Номер у меня был чистым и удобным, с ванной, выложенной голубым кафелем. Но сама улица выглядела довольно мрачно, так что окно я чаще всего держала занавешенным. Однажды я заметила, что в доме напротив (улочка была очень узкая) некий господин развлекается, наведя на чье-то окно бинокль. Не утверждаю, что именно на мое, но сама мысль, что за тобой могут подглядывать, была не из приятных. И существовала еще одна причина.

Спустя несколько дней после моего приезда в одном из домов на противоположной стороне скончалась пожилая дама. В таких случаях снаружи на воротах вывешиваются определенного цвета портьеры и расстилают дорожку, которая протягивается даже на улицу. В тот раз полотнища были темно-фиолетовые, а дорожка черная. На меня это производило такое гнетущее впечатление, что я задернула шторы, дабы таким образом оградить себя от вида траурных полотнищ, печальных, как сама смерть.

Подобное произошло четырежды в том самом доме. Поэтому мои окна были занавешены все то время, пока я там жила. Траур позднее был снят, но при одном взгляде на те ворота портилось настроение.

Вскоре все – и хорошее, и плохое – должно было отойти в область воспоминаний. Рубежом, отделяющим их от реальности, был для меня аэропорт, а точнее – борт польского самолета. С него начиналась для меня Польша – единственно значимая реальность, независимо от того, приносила она радости или горести. Реальность, желанная в любом своем проявлении.

Я стремилась домой, чтобы получить заряд энергии, любви, переполнявшей письма, вообще – чтобы отогреться!

В Польше, конечно, ждали меня и обязанности. Некогда я получила приглашение от профессора Тадеуша Охлевского принять участие в концерте старинной музыки. Музыкального образования у меня нет, голос поставлен от природы, и лично моей заслуги в том – никакой. Пение не доставляет мне трудностей, я в одинаковой форме что днем, что ночью. Мне не нужно предварительно «распеться», проявлять особую заботу о горле и т. д.

Все же, думала я, этого недостаточно, чтобы петь арии Скарлатти, те самые, за которые певицы берутся после многолетних занятий вокалом.

Мои опасения немного поубавились после того, как профессор Охлевский объяснил, что сочинения Доменико Скарлатти (которые он предлагал мне) являются камерными, что они исполнялись некогда именно в камерной обстановке для небольшого круга слушателей и что их можно петь без специальной подготовки. Он утверждал, что именно в манере исполнения, когда вокальная техника не подавляет естественного звучания и интерпретации вещи, может заключаться свое очарование. Во времена Марыси Собеской (имеется в виду Мария Собеская (1641–1716), жена короля Яна Собеского (1629–1696). – Ред.) эти арии, скорее всего, так и исполнялись.

Я не была абсолютно убеждена в том, что имею право обратиться к ариям Доменико Скарлатти, но музыка оказалась столь прекрасной, ансамбль «Con moto ma contabile» так мил и дружелюбен, а пан профессор так обаятелен… И я рискнула.

Профессор похвалил меня – и после концерта в Малом зале Варшавской филармонии, и после трансляции телевизионной программы «Тетида на острове Скирос», которую снимали в Вилянове (Вилянов – очень красивый загородный королевский дворец под Варшавой, построенный при Яне Собеском. – Ред.).

Но пора прервать рассуждения на эту тему, иначе кто-нибудь может заподозрить меня в излишнем самомнении. Просто я очень люблю петь и бываю безмерно счастлива, когда могу доставить удовольствие, а не разочарование. Признаюсь, что, если в такую минуту никто меня не видит, способна подпрыгнуть от радости. В этом все дело.

Мое участие в концерте старинной музыки было доброжелательно встречено публикой. Несколько недель спустя до меня дошло поздравление очень издалека, из… Южной Африки. Оказалось, что работавший там польский инженер как раз находился дома в отпуске и, будучи большим любителем старинной музыки, пошел на концерт. Моя пластинка «Танцующие эвридики», которую он приобрел и которая таким путем оказалась на Черном континенте, получила там признание, песенки, записанные на эту пластинку, завоевали на пяти радиостанциях первое место, а в одной из детских больниц выбрали песенку «Мелодия для сыночка», чтобы специально проигрывать ее для своих пациентов.

Эта весть могла бы радовать, если бы одновременно не вызывала грусть и замешательство. В стране, где не только радиостанции, но даже тропинки в парке отдельные – для белых и отдельные – для черных, черная публика оказалась в состоянии на собственной студии отдать первое место белой певице.

Позднее я получила чудесный подарок из Южной Африки – перстень, браслет и ожерелье, гарнитур из слоновой кости работы художника-зулуса. Получила также букет цветов, которые растут только в одном месте земного шара, именно в Южной Африке. Это были разноцветные протеи. Теперь они засохли и утратили краски, но сохранили форму бокала. Они могут стоять в таком виде много лет.

Срок второго отъезда в Италию неумолимо надвигался. Предполагалось, что на этот раз мое пребывание закончится участием в фестивале в Сан-Ремо. Из-за этого фестиваля я потеряла покой. Поскольку на репертуар – рассудила я – все равно мне не повлиять, так займусь хотя бы туалетами. На помощь мне пришел директор «Пагарта». Он любит смелые планы, любит маленькие, а по мере возможности и большие новации. Благодаря его организаторским способностям и знанию человеческой души первая полька пела в «Олимпии», а теперь впервые полька должна была петь в Сан-Ремо. Прослышав откуда-то о моих заботах, он пригласил к себе домой меня и пани Грабовскую, возглавлявшую «Польскую моду», весьма умело направляя разгоревшуюся неожиданно дискуссию. Нам энергично ассистировала супруга пана директора, Нелли.

Пани Грабовскую, впрочем, не надо было убеждать. Она с большим пониманием отнеслась к проблеме, удачное разрешение которой не только вызволило бы меня из затруднений, но и послужило бы рекламой для «Польской моды». Как известно, передачи с фестиваля транслируются на многие страны.

Пани Грабовская тут же набросала проект моего костюма. Это должно было быть платье, напоминавшее линией шляхетский кунтуш из парчи коричневато-золотистых тонов, обрамленное коричневым мехом. Прическа – в соответствии со стилем эпохи.

Проект пани Грабовской очень мне понравился. Каково же было мое разочарование, когда на следующий день в «Польской моде» меня постигла неудача. Начальство не одобрило планов пани Грабовской. Правда, мне предложили сшить такой же точно наряд, и даже в срок, но… сумма превышала мои возможности.

Перед выездом я накупила для своих итальянских знакомых кучу разнообразных сувениров в «Цепелии» (кооперативное предприятие, занимавшееся производство и сбытом изделий народных промыслов. – Ред.), за одну аранжировку песни и за то, чтобы ее переписать, заплатила две тысячи пятьсот злотых, серия рекламных снимков, которых «Пагарт» давно от меня требовал, и, наконец, двухнедельное проживание в варшавской гостинице – таковы в очень сокращенном виде причины, в силу которых кошелек мой оказался пуст.

Так что я захватила свои прежние платья и отправилась в путь.

И снова начался период весьма активной деятельности. С той разницей, что к «тряпочным» делам (как называла я позирование в домах мод) присоединились наконец музыкальные проблемы. Приятной неожиданностью было известие, что я могу выбрать для себя фестивальную песню.

Пожалуй, стоит пояснить, каким образом проводится «отборочное соревнование» фестивальных песен. За много месяцев до того заинтересованные композиторы и авторы текстов, у которых уже есть готовая песня и исполнитель (необязательно тот же, кто будет петь ее на фестивале), начинают охоту за свободной студией грампластинок. Найти свободную студию в эту пору невероятно трудно. Добыв студию (чаще всего на строго определенное время), записывают песню на пробный диск. Разумеется, не с полным блеском, а в сопровождении всего нескольких музыкантов, только чтобы жюри могло получить общее представление о достоинствах песни.

В установленный срок, после которого уже не принимается ни одна новая песня, члены жюри усаживаются в удобные кресла, сосредоточиваются и терпеливо прослушивают по крайней мере около сотни песен. Принятыми оказываются примерно тридцать. Половина из них отпадает, и к финалу остается пятнадцать. Это те песни, которые будут бороться за первое место – за золотую медаль. Котируется только первое место. Каждую песню исполняют итальянский и зарубежный певец. Двукратное исполнение той же самой песни в двух разных аранжировках позволяет жюри более точно оценить ее.

Поскольку сейчас, когда я это пишу, продолжается Олимпиада в Мексике, а я не пропускаю ни одной передачи, невольно вертится на языке спортивная терминология: «медаль», «отборочные соревнования», «раунд», «ринг», «нокаут». Но ведь и на самом деле схожего найдется немало, да и справедливость, обязанная восторжествовать, не всегда имеет доступ как на ринг, так и на фестивальную сцену.

Что ж, недаром Фемиде завязали ее прекрасные глаза. Очевидно, затем, чтобы не расстраивать богиню.

Как я уже сказала, почти ежедневно проходили встречи с композиторами. Порой композитор отсутствовал, и тогда его замещал автор текста. Создатели песен проигрывали их мне и сами же обычно пели, выразительно помогая себе движениями всего тела (за исключением рук, которые нельзя оторвать от клавиатуры). Впрочем, я уже привыкла к тому, что в Италии нет музыкально не одаренных людей. По мере надобности здесь любой может спеть не хуже профессионала.

Довольно быстро я заподозрила также, что эти обсуждения, которым я так радовалась, вскоре обернутся для меня сплошной мукой. Не могло быть и речи о том, чтобы спокойно прослушать песню и объективно оценить ее в присутствии нахваливающего свое творение, полного энтузиазма, потного от возбуждения автора. Во всяком случае, у меня не хватало духу заявить: «Нет, извините, мне не нравится». Единственным аргументом, который я пыталась пустить в ход, был следующий: «Простите, вам не кажется, что эта песня не ложится на мой голос, что я не смогу спеть ее так, как бы вам хотелось?» Но это, как правило, не приводило к желаемому результату. В конце концов, с тяжелым сердцем, чувствуя себя ужасной преступницей, я просила дать мне время «на размышление».

На предфестивальных встречах я познакомилась со многими композиторами и авторами текстов. Все это имена, отлично известные и в Польше. Прежде всего – Доменико Модуньо, Фред Бонгусто, Пино Донаджио, В. Паллавичини, Серджио Эндриго, Джованни Д\'Анци – Нестор итальянской легкой музыки и исполнитель в одном лице.

Я выбрала, наконец, две песни.

Одну – с мелодией, дававшей большие возможности голосу, с приятным текстом, разумеется о любви, но имевшим легкий оттенок философского раздумья.

Вторая песня, на которую я очень рассчитывала и которая очень мне понравилась, была как раз маэстро Д\'Анци. Она представляла собой одновременно музыкальную и поэтическую импровизацию на тему одной из главных мелодий «Трехгрошовой оперы». Песня интересная, новаторская и в то же время достаточно простая, чтобы запомниться слушателю. Она отличалась от сотен других песен, в которых более или менее удачно, но все-таки всегда рассказывается об «amore grande» (великая любовь. – Ред.) и различных связанных с ней переживаниях…

Песню эту, как и ряд других, я записала на пробный диск в присутствии композитора и его многочисленных друзей.

Происходило это на маленькой студии, которую удалось достать Карриаджи. Тем не менее в крохотной комнате поместилось порядочно людей. Пришел Буонассизи с супругой, Д\'Анци, Карриаджи с какой-то женщиной; музыканты, которые перед тем записали фон, тоже остались из любопытства.

Прослушав запись, присутствующие не поскупились на похвалы, а маэстро Д\'Анци даже поцеловал меня в лоб. Заказали вино и горячее молоко, дабы «спрыснуть» будущий успех. Молоко предназначалось мне.

Услышанное потом сообщение о том, что песня маэстро Д\'Анци не принята и сам он не допущен (!) до участия в фестивале, явилось как гром с ясного неба. По причинам, которые, видимо, навсегда останутся для меня тайной, эта прекрасная песня была отвергнута.

Итак, я очутилась, как говорится, у разбитого корыта – и это перед самым фестивалем! Пьетро предпринял лихорадочные поиски, но самые интересные песни уже стали чьей-нибудь собственностью. Вдруг оказалось, что еще свободна песня Фреда Бонгусто – и я получила ее в самый канун фестиваля.

Текст песни Д\'Анци был уже освоен мною, слова же новой песни предстояло еще выучить. А времени оставалось мало, очень мало, я зубрила чуть ли не целыми днями, чтобы слова хоть немного «улеглись» – ведь всякий текст должен закрепиться в памяти, чтобы в минуты волнения, возникающего при выходе на сцену, «не проглотить язык».

С самых первых дней тяготела надо мной проблема фестивального платья. Еще дома я смирилась с тем, что буду выступать в своем платье, вовсе не таком уж плохом, которое никто пока не видел. Но – уже по привычке – Пьетро не согласился и привел меня в один из домов моды, где должны были быть сшиты для меня два вечерних туалета.

Я уже говорила, что всякое сопротивление с моей стороны или попытка о чем-нибудь договориться оказывались бессмысленными. Пьетро, по-видимому, попросту считал невероятным, чтобы модное платье могло быть «made in Poland». А потому, даже не осмотрев содержимое моего шкафа, принялся действовать по своему разумению.

Потянулись долгие часы примерок в салоне синьоры S., что вполне можно было бы выдержать, если бы синьора S. не аранжировала их сеансами фотосъемок в целях рекламы своего заведения. И началась «старая песня». Мой скептицизм возрастал с каждой примеркой, пока не перешел просто в отчаяние.

Мне были предложены два платья: короткое и длинное. Короткое, серебристо-белое, предполагалось оторочить по низу лебяжьим пухом. Ладно, бог уж с ней, с этой оторочкой, но на последней примерке прибавились еще и рукава из пуха, длиной до локтя, отчего мой силуэт обрел сходство с фигурой борца-тяжеловеса. В ответ на высказанные мной опасения мне был дан добрый совет внимательно следить, какая из телевизионных камер будет направлена на меня, и в соответствии с этим поворачиваться в профиль. «Пух безумно эффектен», – заключила нашу дискуссию синьора.

«Господи, – подумала я, – даже если бы не было слепящего света юпитеров, совершенно лишающих возможности оглядеть зал, то и без того я была бы неспособна во время исполнения песни думать о телевизионной камере и высматривать, в какую сторону обращен ее красный глазок».

Неспособна, даже если бы от этого зависела моя жизнь!

Но синьора S., видимо, никогда не пела на сцене. Пух был безоговорочно утвержден Пьетро, который, впрочем, уже заплатил за него.

Длинное платье тоже не вызывало у меня восторга. Оно было сшито из коричневатой ткани, напоминающей парчу. По всему лифу были нашиты разноцветные бусинки, контрастирующие с основным тоном материала. Я чувствовала себя в нем как лошадь на цирковой арене. Единственным утешением было то, что телевидение в Италии все еще черно-белое, и я в моей разноцветной упряжи не буду видна в полной красе. Но в зрительном зале… Утешала лишь мысль, что главное ведь не в том, как одет артист, а как он поет.

С другой стороны, мне, как и зрителям, нравится, когда человек на сцене одет со вкусом. По собственному опыту знаю, что элегантный, удобный, гармонирующий с обликом наряд – очень важное условие, чтобы ты хорошо чувствовал себя на сцене. Сэнди Шоу, например, выступает босая, мотивируя это тем, что обувь ее стесняет, хотя, по-моему, это уже несколько чересчур. Я не раз задумывалась над этим полным самопожертвования рекламным трюком моей коллеги Шоу.

Многие известные концертные залы, где проходят представления на европейском уровне, вообще не располагают никакими служебными помещениями, никакими гримерками. А ведь сцена – это вовсе не корабельная палуба, зияющая чистотой в любое время года – тогда, собственно говоря, где моя коллега моет ноги? Под краном в туалете? Ах да, я совсем забыла еще об одном способе, который наверняка использует Сэнди. Ведь можно воспользоваться личным «Ягуаром» и, добравшись до отеля, вымыть ноги там, так ведь?

Проблема платья неожиданно разрешилась удачным для меня образом. В Сан-Ремо приехала мать Пьетро, синьора Ванда Карриаджи. Однажды она сама спросила меня, как я себя чувствую в концертных платьях, нравятся ли они мне? Я пригласила ее в гостиницу и устроила небольшую демонстрацию мод. Не говоря ни слова, ничего не внушая заранее, я надела одно за другим оба платья от синьоры S., а затем свое собственное. К великой моей радости, синьора Ванда одобрила именно мое, а узнав обо всем, посоветовала мне выступать в нем, что я и сделала. Пьетро, услышав от матери, что заказанные платья просто кошмарны, беспрекословно согласился на замену.

Итак, вопрос о выборе песни и платья для фестиваля был улажен. Оставалась еще реклама, которая никогда не помешает.

Описания нарядов занимают здесь довольно много места, однако они диктуются не легкомыслием. Существуют более важные и значительные проблемы в сравнении с теми, которые занимают модниц всего мира, равно как для заинтересованных лиц форма листочка на набедренной повязке или длина волоса котикового меха могут быть вопросами первостепенной важности. Я не состою в их рядах, честное слово! Описываю все так подробно для того лишь, чтобы точнее передать атмосферу, в которой мне довелось жить.

Припоминаю позирование для рекламы в салоне моды «Burberrys». Владелец этого роскошного салона, поздоровавшись, сразу же сообщил мне, что у него одевается сам князь Филипп. Должна признать, что, действительно, туалеты, в которых я фотографировалась, были во всех отношениях лучшего качества! Цены соответственно высокие, но владелец не забывает также и о самом многочисленном потребителе, не располагающем в массе своей фантастическими суммами, – о молодежи. Во время фестиваля показ молодежной моды решено было использовать для рекламы песни. Естественно, что одновременно это неплохая реклама и для владельца салона. За стеклом витрины – на фоне курток, рубашек с пейзажами, кепочек и других предметов – вмонтировали мою огромную цветную фотографию. Кое-где были выставлены мои пластинки – из тех, что записывались накануне фестиваля. Само собой, появилась и фотография, где я была снята вместе с владельцем салона «Burberrys». Согласно его пожеланию, я должна была сниматься сидя, ибо его рост не достигал метра шестидесяти.

Фотография была превосходная, цветная, словно вынутая из альбома прошлого столетия. С той только разницей, что на снимках тех времен мужчина обыкновенно сидел, а женщина стояла рядом, положив руку на его плечо. У нас получилось наоборот, в силу упомянутого выше обстоятельства.

Итак, я сидела в красном, как маков цвет, плащике военизированного покроя, обутая в черные, до колен сапоги. В соответствии с требованиями моды сапоги должны были быть выше колен, но, к сожалению, у меня слишком длинные ноги. Голову мою украшала черная кепочка с козырьком. Слева от меня, положив руку на погон, напоминающий большой эполет, стоял вытянувшись в струнку, с улыбкой от уха до уха повелитель – мужчина.

Ах, как же в Италии почитают, обожают, буквально носят на руках особу мужского рода! На мой взгляд, итальянцы слишком глубоко прониклись духом библейских догматов, слишком уверовали в то, что женщина создана для мужчины – при всех условиях, без всяких исключений.

В другой раз Рануччо привез меня на фотосъемки в цирк, расположенный на далекой окраине Милана. «Богатая международная программа с участием экзотических зверей», – прочитала я на огромных афишах перед входом.

Вскоре я уже сидела под куполом гигантского цирка и – как это случалось довольно часто – ждала. Сперва даже не знала, кого и чего. Потом мне удалось вытянуть из Рануччо, что ждем фоторепортера к условленному часу, который давно минул. Тем временем другие исполнители, участники фестиваля в Сан-Ремо, уже снимались для рекламы.

Поскольку ни одна ситуация в этих съемках не должна была повторяться, мне посчастливилось посмотреть разнообразную цирковую программу, правда в этот раз предназначенную быть только фоном для певцов и композиторов. Чрезвычайное впечатление произвел на меня огромный индийский слон, который терпеливо позволял целому ансамблю с гитарами карабкаться себе на спину. Солистка предпочла сняться внизу, рядом с хоботом: очевидно, ей недостало фантазии, а быть может, и… храбрости. Я бы тоже, наверно, струсила. Поначалу меня это забавляло, однако время шло, а фотографа моего все не было, между тем как в клетках оставались уже одни только львы да тигры. Порой они давали о себе знать вполне недвусмысленным образом! Заманчивое знакомство с ними все-таки не состоялось. Фотограф просто-напросто вообще не явился.

Я была очень этому рада. Зверей я люблю и потому считаю, что цирк – одно из наименее достойных изобретений существа, которое кичится тем, что занимает высшее место на древе эволюции. Впрочем, дрессировка продолжает оставаться излюбленным занятием человека. Если под рукой нет зверя, создания, наиболее пригодного для этой цели ввиду его беззащитности, люди со страстью дрессируют друг друга. И занимаются этим испокон веков. Полагаю, что эта склонность родилась еще во времена, когда хвост оказывал нам неоценимую услугу при перемещении с ветки на ветку. Не буду приводить примеров – жизнь и так полна ими.

Однажды в разговоре о приближающемся фестивале Пьетро заметил, что неплохо бы снять коротенький фильм для рекламы. Я сразу же подумала о Зосе Александрович-Дыбовской, единственном знакомом мне лично настоящем кинорежиссере. С Зосей я познакомилась в процессе съемок короткометражного фильма «Морские приключения», который она режиссировала. Познакомилась – это слишком слабо сказано. Нас связала и подружила суровая «мужская» жизнь на «Молнии». Я с чистой совестью называю «мужской» нашу жизнь, ибо с утра и до вечера находилась на палубе «Молнии» в форме капитана военно-морского флота.

Это был музыкальный, развлекательный фильм. У меня в нем была эпизодическая роль капитана, которого видит во сне главный герой фильма. Играл его Казик Бруснкевич. Кроме того, я пела песенку Марека Сарта «Слова».

Погодные условия совершенно нам не благоприятствовали, как чаще всего бывает во время съемок на Балтике. Мне было известно из газетных заметок, из рассказов знакомых актеров, что здесь случается целыми днями ждать солнечного лучика, просвета среди туч. А нам, наоборот, требовались тяжелые, свинцовые тучи, нависающие над взбудораженным морем и над… судьбой поющей женщины. И необходимы-то они были лишь для первой половины песни, потому что во второй части – солнце, радость, птицы, возвращающиеся в свои гнезда. Мы без затруднений отсняли мажорные эпизоды – лето в том году было просто изумительное, отвечающее всем канонам курортной жизни.

А затем потянулись дни долгого, безнадежного ожидания. «Ну хоть бы самый дохленький циклончик возник», – вздыхала Зося, поглядывая на небеса.

Он появился – в предпоследний день съемок и отнюдь не «самый дохленький». Ураганный ветер, гнавший по небу облака, пронизывал до костей, едва не срывал одежду, заставлял судорожно цепляться за борт. В довершение этого ветер, по-видимому, дул прямо из края северных медведей, так что у Зоси и операторов из-под капюшонов морских комбинезонов виднелись только кончики носов. В это время я в шифоновом платьице должна была делать вид, что мне совсем не холодно, и стараться не стучать зубами. Посему не будет преувеличением сказать, что наша дружба с Зосей закалилась, как сталь высшей марки, в трудных походных испытаниях. Правда, боролись мы не с врагом, а главным образом со стихией и… некоторыми мелкими проявлениями бюрократии.

Беседуя с Пьетро о фильме, я моментально вспомнила «Морские приключения», свои «капитанские подвиги» и поняла, какая великолепная может возникнуть оказия. «Увижу Зосю, – размышляла я, – поболтаю по-польски, узнаю, что нового в Варшаве и какие оценки приносят из школы Зосины дочки – Мися и Малгося. А может, Зося даже привезет мне ржаного хлеба?»

В Италии моего любимого черного хлеба нет, и я вдруг стала чувствительно ощущать его отсутствие.

Пьетро пошел на то, чтобы пригласить Зосю вместе с оператором, и вот в моей жизни внезапно засиял лучик радостной надежды на предстоящую встречу.

На другой день благосклонная судьба подарила мне еще одно приятное известие – в Сан-Ремо приезжает директор «Пагарта», пан Якубовский.

В назначенный день перед гостиницей остановилась машина CDI. Портье отнес туда мой чемодан. Бармен Джузеппе и служащие из рецепции, улыбаясь, пожелали мне успеха.

Путешествие в Сан-Ремо оказалось не столь изнурительным, как прошлый раз в Канны. Может быть, потому, что теперь не было причины торопиться, а главное, вероятно, потому, что машину вел не Пьетро, а профессиональный шофер. Без сомнения, Пьетро умеет водить машину, с одной только особенностью: он любит резко и часто тормозить. Едущему с Пьетро пассажиру всегда грозит если уж не расплющить нос о стекло, то беспрерывно подавлять тошноту.

Поэтому на сей раз дорога была спокойная, без вынужденных остановок. В Сан-Ремо мы прибыли поздно вечером. Это типичный курортный городок, объект для туристов. Здесь больше гостиниц – как очень, так и не очень роскошных, – чем обыкновенных жилых домов. Бесчисленное множество маленьких пансионатов, кафе, лавочек с сувенирами, пляж с разнообразными необходимыми для туристов услугами – все указывает на то, что постоянным жителям Сан-Ремо отведена здесь функция статистов, а заглавную роль играет турист, приезжий, гость, клиент.

Фестиваль песни в Сан-Ремо происходит в феврале. Маленький садик при гостинице приветствовал нас сочной зеленью деревьев и кустов, готовых со дня на день зацвести. Недоставало только соловьев. Было очень тепло. Какая же это приятная неожиданность лично для меня! Я ликовала прежде всего потому, что уже успела несколько раз порядком продрогнуть под лазурным небом Италии.

В 1962 году меня направили на двухмесячную стажировку в Рим. Правда, я, будучи еще студенткой, уже посетила Италию по двухнедельной туристской путевке, но поездка пришлась тогда на конец сентября, и небо было в самом деле лазурным и знойным. В качестве же стипендиатки я приехала на зимние месяцы: на январь и февраль.

Стипендия была скромной, и ее хватило нам лишь… но, прошу прощения. Снова я вынуждена сделать отступление.

Перед отъездом мне сказали в Министерстве культуры, что я – счастливица, поскольку полечу в Рим не одна. Еще должна лететь пани Ханна Гжесик из Люблина, которая получила стипендию на четыре месяца. Пани Ханна – искусствовед, специалист по реставрации произведений искусства. Позднее она примет участие в спасении ценных картин во Флоренции, но тогда мы еще об этом не знали.

И действительно, мне посчастливилось лететь с Ханной, ибо, окажись в Риме одна, я вернулась бы в Варшаву первым же самолетом польских авиалиний.

Спустя три часа мы приземлились в Риме. Было солнечно, довольно тепло, шумно и… Все по-иному. Мы обменяли свои пять долларов на лиры, а затем, оставив чемоданы в камере хранения, поехали в центр города. Верно, я знала фамилию сотрудника «Радио Итальяна» (РАИ), к которому мне надлежало обратиться, но его в тот день не оказалось на месте. Предыдущие стипендиаты дали нам несколько адресов, где можно было бы поискать жилье. Я сохранила – со времен моей студенческой поездки – план Рима, который очень нам пригодился. И мы отправились блуждать по городу, где автобусом, где пешком, так как запасы валюты были весьма ограниченными. Вечерело.

Наконец мы нашли то научное учреждение, куда должна была обратиться Ханя. Но синьора председателя ученого совета уже не оказалось на месте. Надо было ждать, пока его оповестят да пока он доберется сюда из отдаленного района, где жил.

Мы вышли на улицу, купили себе полкилограмма мандаринов и, усевшись на скамье, принялись поедать их. Это была маленькая площадь недалеко от улицы Кавура (via Cavour). Там росло несколько деревьев и резвились ребятишки – под надзором очень миловидной, стройной негритянки. Было уже поздно, а ели мы только один раз, днем, в самолете, да и то мало – от возбуждения.

Сколько бы раз потом ни доводилось нам проходить мимо этого места, мы всегда растроганно улыбались, вспоминая название, которое дали той маленькой площади. С вечера того дня она стала для нас «площадью Мандаринов».

Наконец приехал синьор председатель и самолично вместе с нами принял участие в поисках жилья. В конце концов, мы поселились в маленькой, довольно темной комнатке на той же улице Кавура. На другой день отправились за стипендией. Мне выдали шестьдесят тысяч лир, которых должно было хватить на два месяца. Ханя получила свои лиры лишь немалое время спустя. Что поделаешь, сказали мы сами себе, видимо, бюрократия существует повсюду – наверняка даже в африканском буше. Но мы не расстроились. Крыша над головой была, деньги на квартиру тоже, синьора Бианка разрешала нам иногда приготовить что-нибудь горячее, памятники и произведения искусства в Риме на каждом шагу… а продуктовые посылки нам слали наши мамы из Польши, притом весьма регулярно – ведь не одним искусством жив человек.

«Жизнь прекрасна», – заключили мы, справившись с первыми трудностями.

Но вскоре наша радость потускнела. В римских домах каменные плиточные полы и полное отсутствие обогревательных приборов. Стояла дождливая, промозглая погода. Ртутный столбик, правда, никогда не опускался ниже нуля, но в нетопленой комнате холод пробирал до костей, холодом веяло из каждого угла… Была и ванна, очень даже красивая, но из кранов текла ледяная вода. Переболев несколько раз жестоким гриппом, я стала ложиться спать одетая, как Амундсен во время путешествия на Северный полюс, только, увы, у нас в отличие от него не было спальных мешков.

Единственной покупкой, которую я могла себе позволить, были шерстяные носки, которые надевала на ночь.

Не могу не вспомнить об очень забавном эпизоде (забавным-то он, конечно же, видится теперь, в ретроспективе). Примерно через месяц, перенеся не одну простуду, устав от хронического насморка и хрипоты, мы достали, наконец, адрес, где тоже сдавалась комната. Дом, в котором нам предстояло жить, находился в очень бедном районе. Он был старый, но теплый, с горячей водой. Насколько помню, в нем помещалась маленькая пекарня – отсюда и вожделенное тепло. Вечером мы сложили свои чемоданы и переехали на нашу новую квартиру.

Дом, в самом деле, был ветхий, с низкими потолками – входя внутрь, я вынуждена была нагибаться. Длинный, темный, извилистый коридор и царствовавший там спертый воздух несколько омрачили нашу радость. Минуя один из его закоулков, я едва не споткнулась о длинные, тощие ноги старика, вытянувшегося на своем «ложе» у стены. Наша комнатка была в самом конце коридора. Хозяйка, такая же говорливая, как и синьора Бианка, суетясь, расхваливала свои апартаменты. «Уж тепло вам здесь будет, как в гнездышке. Это самый теплый уголок во всем доме. Тут до вчерашнего дня жила наша бабушка, вот на этой кровати и спала. Увы, вчера она уснула навеки. Теперь мы можем сдать эту комнатку, но хотим, чтобы все тут оставалось на своих местах, как при ее жизни. Сейчас я сменю белье!» С этими словами, не переставая улыбаться, хозяйка выбежала из комнаты.

Мы оказались одни среди бабушкиных вещей и святых образков, тесно развешанных по стенам. Даже ее шлепанцы еще стояли в углу. На громоздком старом комоде тикал массивный будильник, притом так громко и назойливо, что я не выдержала, схватила его и, открыв ящик комода, быстро засунула туда, после чего вздохнула с облегчением. Все это время он страшно действовал мне на нервы – я даже не могла сосредоточиться на том, что говорит хозяйка. Взглянула на Ханю. Она сидела, сгорбившись, опустив голову, бессильно свесив руки. В ее глазах стояли слезы. «Аня, – сказала она с отчаянием в голосе, – я здесь не выдержу. Пошли назад, в наш холодильник».

Я с готовностью подхватила чемодан, потому что и сама хотела просить ее о том же самом.

Синьора Бианка ограничилась краткой триумфальной речью – наше поражение было слишком очевидным. Она великодушно приняла нас обратно.

Спустя час раздался взволнованный, тревожный телефонный звонок из пекарни. «Синьоры украли бабушкин будильник! Он стоял на комоде, а теперь исчез. Возвратите немедленно!» Мне с трудом удалось растолковать, где он находится. Труднее оказалось объяснить, как он там очутился, поскольку у меня не хватило запаса слов, а у хозяйки, по-видимому, чувства юмора.

Синьора Бианка была энергичной особой. Она довольно рано овдовела и одна воспитывала двоих детей: дочь и сына. Сын, по профессии парикмахер, задумал поехать в Соединенные Штаты, поискать лучшей доли. Синьора Бианка сперва подробно расспросила Ханю, где эта Америка, а выяснив, что это так далеко от Рима, разыграла такую сцену отчаяния, что немногие актрисы, следуя заветам самого Богуславского (Войцех Богуславский (1757–1829) – польский режиссер, актер, педагог, один из основателей польского профессионального театра. – Ред.), могли бы с ней сравниться. Однако довольно скоро она смирилась с решением сына и с удвоенной энергией принялась собирать приданое для дочери. Свадьба должна была состояться этим летом. Устроив дочь, синьора Бианка намеревалась сама второй раз выйти замуж.

У синьоры Бианки не было никакой профессии, тем не менее, она с успехом обеспечивала семью, продавая цветы, а также сдавая в аренду две из трех комнат своей квартиры. Была гордой обладательницей легковой машины, на которой ездила за покупками, а по воскресеньям – в отдаленные парки, где гуляло много влюбленных пар, и можно было удачно распродать цветы. Машина ее выглядела примерно так, как та, на которой ездил Жак Тати в фильме «Каникулы господина Юло». Раз солнечным воскресным днем пани Бианка пригласила нас проехаться с ней в один из прекрасных парков.

Я не могла воспользоваться приглашением, ибо была сильно простужена. Ханя же поехала. Разумеется, не даром. Потом она рассказала мне, что ей было поручено связывать фиалки в букетики, в то время как синьора Бианка, выказывая чудеса дипломатии, распродавала свой «товар». «Ты не можешь себе представить, какой она психолог, – смеялась Ханя. – Ей известны тысячи способов заставить своих соотечественников купить цветы, и она точно знает, когда употребить тот или иной прием». Лучшим тому доказательством были пустые корзины.

Хочу, кстати, пояснить, в чем заключалась моя стажировка. Стипендию на два месяца я получила по предложению нашего Министерства культуры и искусства. О том, что итальянское правительство утвердило мою кандидатуру, я узнала от Хенрика Потоцкого и Яна Награбецкого – сотрудников министерства, которые на всех этапах моей «карьеры» дарили меня вниманием и симпатией. Это было особенно ценно в ту пору, когда я еще только начинала петь и моя персона вызывала противоречивые мнения.

Раньше я слышала о том, что в Италии стажировались наши оперные артисты, но чтобы эстрадные певцы – никогда.

Я была первой.

Это обстоятельство сказалось еще во время визита на «Радио Итальяна». Карло Бальди, к которому я должна была обратиться, принял стипендиатку из Польши очень любезно, угостил чашечкой «капуччино» и наконец, умолк, явно озабоченный тем, как быть дальше. После долгих раздумий он решил переложить бремя со своих плеч на плечи коллег. Я посетила еще несколько прекрасно оборудованных кабинетов, вызывая замешательство на лицах моих собеседников. Они попросту не знали, что со мной делать.

Стипендии хватило, только чтобы платить за жилье и весьма скромно питаться (разумеется, не без помощи содержимого присылаемых мне из дома посылок). О частных занятиях пением не могло быть даже и речи. Наконец постановили, что коль скоро я приехала и не располагаю средствами для обучения, то надо предоставить мне возможность посмотреть разные полезные вещи. Таким образом, я обрела право посещать радиопредставления (между делом показали мне всю студию). Однажды меня привезли на самую крупную фабрику грампластинок под Римом, познакомили с итальянскими певцами и певицами и даже позволили ассистировать при записи. Совершенствование моего вокала свелось к осмотру очень современной архитектуры всего комплекса зданий фирмы и к более глубокому ознакомлению с великолепной аппаратурой для грамзаписи. На том, собственно, все и кончилось, ибо началась забастовка работников радио и телевидения, которая совершенно парализовала всю жизнь искусства. Так что я была в прямом смысле не у дел!

Сколько времени продлится забастовка, было неизвестно, поэтому я стала сопровождать Ханю, занимавшуюся интересной работой. Побывала в реставрационной мастерской, где вместе с ней слушала лекции на темы очень важные, но для меня, дилетантки, несколько загадочные. Наблюдала кропотливую работу по реставрации фресок в церкви. С изумлением смотрела, как Ханя, ни секунды не колеблясь, необыкновенно ловко взбиралась наверх по приставной, не внушавшей ни капли доверия лестничке под самый потолок, чтобы разглядеть в деталях какой-то фрагмент приоткрывшейся фрески. По-моему, на визитной карточке Хани следовало написать: реставратор-каскадер (пожалуй, лучше в обратном порядке!).

Я ходила с ней на экскурсии в музеи и соборы, подтвердив даже известную поговорку, что нельзя «быть в Риме и не видеть Папы». По случаю праздника Пасхи Папа прочитал публичную проповедь, для чего были построены специальные трибуны у стен Колизея.

На это торжество собралась огромная, многотысячная толпа. Весь Колизей был освещен изнутри. Прекрасное, хотя и несколько жутковатое зрелище! Казалось, что колонны пылают, а каменный амфитеатр ожил под оранжевым светом прожекторов. Толпа гудела, недоставало только диких львов на арене. Конечно, передо мной были не римляне эпохи Нерона, но все же… настоящие римляне, похожие на своих предков и темпераментом и любовью к зрелищам. Именно к масштабным зрелищам! Окружавшие меня римляне рассматривали выступление Папы прежде всего как крупное, важное зрелищное событие.

Так что я вернулась из Рима в Варшаву, обогатившись впечатлениями, но по части вокала не усовершенствовавшись.

Я не сожалею об этом. Я ничего не хотела бы менять в своей манере исполнения. Хочу остаться эстрадной певицей. У меня поставленный от природы голос, у меня выработался свой метод работы над песней, над ее исполнением. Занимаюсь этим делом сама, и хотя охотно выслушиваю все замечания (различия во мнениях, дискуссии, как известно, необходимы, чтобы двигаться вперед), но принимаю те из них, которые в принципе соответствуют моему характеру.

Я неоднократно убеждалась, что самое обоснованное, самое интересное новшество, воспринятое вопреки внутреннему убеждению, дает обратный результат.

Большую пользу принесли мне выступления «на периферии», происходившие в самых разных, подчас контрастных условиях: то в трескучие морозы, то душным летним вечером, перед разной, неодинаково реагирующей, но всегда одинаково сердечной публикой. Написанное здесь отнюдь не свидетельствует о моем самодовольстве. Я только хочу сказать, что певец должен прежде всего сам знать, какую выбрать дорогу, и затем последовательно осуществлять свой план. А это вовсе не так легко, как может показаться. За каждой, внешне очень простой песенкой скрываются долгие часы трудов, размышлений, поисков.

Мое первое пребывание в Милане также пришлось на период холодов и туманов – на ноябрь и декабрь. В Милане холодней, чем в расположенном много южнее Риме. Здесь даже часто выпадает снег, который, впрочем, довольно быстро тает. В гостинице было холодно, мне пришлось попросить еще одно одеяло. Вот почему зелень, солнце, двадцать градусов тепла так очаровали меня в Сан-Ремо. Но поскольку все же стояла зима – по крайней мере, согласно календарю, – то по улочкам городка прогуливались дамы из так называемого высшего света, разодетые в столь же великолепные, сколь и дорогие меха – нечто вроде нескончаемой демонстрации мехов. И все это под теплыми лучами солнца, на фоне зеленеющих кустарников, деревьев, листва которых даже не собиралась сменить свой сочный зеленый цвет на какой-либо иной!

Со следующего дня начались репетиции с оркестром в зале, знакомом мне по телевизионным передачам. Как обычно, уже с утра я ощутила волнение, на этот раз, пожалуй, не без повода. Дома, в Польше, я очень любила репетиции: ведь и ответственность еще не та, и публики в зале нет, есть возможность все повторить, все исправить. Особенно приятными были репетиции в «Лесной опере», в Сопоте. Уже спозаранку от «Гранд-отеля» к «Лесной опере» и обратно начинал регулярно курсировать маленький автобус, предназначенный для участников фестиваля. Не премину, кстати, отметить, что ни разу за рубежом я не встречала такой хорошей организации фестивалей. Итак, приезжаешь в «Лесную оперу». Огромный зрительный зал пуст, лишь белеют ряды сидений. Сквозь полотняную крышу там и сям пробиваются неяркие солнечные лучики. Эта чудесная полотняная крыша, разрисованная широкими, пастельных тонов полосами, надежно оберегала не только от дождя, но и от солнца, которого, увы, не бывало в избытке. Во всяком случае, я как-то не припоминаю, чтобы в дни сопотских фестивалей стояла жара.

Но позволю себе еще несколько слов о крыше. Так вот, эта крыша всегда напоминала мне наполненный ветром парус, особенно когда я стояла на возвышении у микрофона и видела перед собой лишь полосатый тент, а позади него – небо.

Очень нравились мне репетиции в Сопоте…

За дирижерским пультом – лучший друг и опора всех исполнителей – пан Стефан Рахонь, его оркестр – преданные, дружелюбные, всегда готовые помочь музыканты. Внизу, возле сцены, – озабоченные, хлопотливые труженики телевизионной группы, несколько фоторепортеров, режиссеры, ожидающие своей очереди участники фестиваля. И ни единого недоброжелательного человека, чье присутствие могло бы отрицательно повлиять на твое настроение!

К сожалению, в жизни все, как правило, свершается без репетиций. Даже в воспоминаниях трудно мне расстаться с родиной, но – «дело есть дело».

Итак, возвращаюсь в Сан-Ремо. Хотя – нет. Пока еще нет…

Воспользуюсь тем, что, по крайней мере, в воспоминаниях имею право свободно передвигать барьеры времени. Немного задержусь на родине и опишу, коль скоро подвернулся случай, свой путь к песне.

Еще перед окончанием школы я часто задумывалась, какую профессию избрать. Меня всегда привлекала живопись, скульптура, металлопластика, художественная керамика. Так что, окончив школу, я подала документы на отделение живописи при Вроцлавской высшей школе искусств.

Но, хорошо поразмыслив, мы с мамой решили, что следует избрать более «конкретную» специальность, которая в будущем обеспечивала бы твердый кусок хлеба, тем паче, что у меня не было родственников, на которых я могла бы рассчитывать в какой-нибудь непредвиденной жизненной ситуации. Одно сознание, что у тебя есть семья, которая в случае чего окажет тебе помощь, действует успокаивающе, хотя, естественно, рассчитывать надо прежде всего на себя. Это было слишком хорошо известно моей маме, которая с ранней юности должна была все решать самостоятельно и опираться лишь на собственные силы.

«Видишь ли, – рассуждала мама, – чтобы существовать на заработок художника, нужно стать известным мастером, чьи работы быстро раскупаются. А такое время не наступит скоро и даже… может быть, никогда не наступит, хотя рисуешь ты, по моему мнению, очень хорошо».

Я взяла документы назад. Сдала экзамены на геологический факультет. Обучение там длится шесть лет; специальность интересная и «конкретная», в программе – широкий спектр знаний из различных областей наук: от философии, логики, иностранных языков через курс высшей математики, физику, химию, биологию и социально-экономические вопросы до сугубо специальных предметов.

А кроме того, студент-геолог должен уметь препарировать лягушек (сперва скажу о том, что было для меня самым трудным) и не только делать логические выводы из научных рассуждений, но и толковать их в соответствии с принципами логики.

Он должен знать не только о том, что Ксантиппа была женой Сократа, но иногда процитировать некоторые его мысли. Должен не только нарисовать криволинейный интеграл, но в случае необходимости применить его на практике.

Не помешает знать иностранные языки – они полезны при изучении обширной специальной литературы. Весьма пригодится умение зарисовать профильный разрез скалистого склона. А разве плохо – научиться песням, которые поются у костра? За кружкой горячего чая они звучат, как нигде на свете (даже в сравнении с наилучшими концертными залами мира). Излишне, пожалуй, добавлять, что будущему геологу лучше иметь жизнерадостный, спокойный характер.

Впрочем, здоровая физическая нагрузка, скажем двадцатикилометровый марш, с перерывом для напряженных умственных усилий при определении отдельных пород или поисков окаменелостей, принадлежащих минувшим геологическим эпохам, может даже самого мрачного меланхолика привести в состояние полнейшего душевного равновесия. А если в скале обнаружится контур искомой окаменелости или даже ее фрагмент – ощущение безграничной радости человеку обеспечено.

Геология, как известно, наука о земле. Но речь идет вовсе не только о строении земли, о взгляде в ее глубь. Чтобы понять процессы, происходящие там, в сердце вулканов, на дне моря и еще глубже, надо ориентироваться в том, что происходит на поверхности земли, во всем, что касается человека, являющегося частицей природы – земли, оказывающего немалое влияние на формирование ее облика. Поэтому ничто человеческое не чуждо геологу. Знания, полученные в течение академического года на лекциях, семинарах, в лабораториях, закрепляются летней практикой, выездами «в поле». Эти выезды происходят целыми группами, которыми руководит профессор или ассистент.

Летняя практика оставила у меня самые приятные воспоминания, несмотря на то, что рюкзак с пробами грунта бывал частенько весьма тяжел. Я забыла добавить, что геолог должен быть сильным. Необязательно культуристом, но крепкие мускулы иметь неплохо, а уж иммунитет против мороза, дождя и пронизывающего ветра во время многокилометровых переходов с полным снаряжением – просто обязательно.

Приобретенная таким образом физическая закалка, несомненно, пригодилась мне, когда мы ездили с концертами по городкам и селам Жешувского воеводства. Особенно в зимнюю пору.

После третьего курса у нас была непременная практика в угольных шахтах. Вместе с двумя другими девушками я получила направление на шахту «Анна» в Верхней Силезии. На нашем курсе девушек было больше, нежели юношей, несмотря на то, что это скорее мужская специальность. (Теперь-то я должна это признать!)

Руководство шахты приняло нас очень тепло, обеспечило жильем в гостинице, питанием и… Время от времени практикой в забое.

Первый «визит» туда явился для нас тяжким испытанием. Молодой шахтер, который нас сопровождал… минуточку, здесь, похоже, нужно подыскать иное слово, потому что мы ведь не шли – мы ползли на животе, неловко помогая себе локтями и коленями, которые к вечеру распухли. Мне приходилось гораздо трудней, чем маленькой, миниатюрной Богусе или немногим отличающейся от нее Янечке. Ох, и досталось нам тогда!!

Зато последующие дни мы отлеживались в своем номере с абсолютно чистой совестью, дожидаясь, когда заживут наши руки и ноги.

Мы испытывали даже нечто вроде удовлетворения, даже, пожалуй, гордость от сознания хорошо, самоотверженно исполненного долга. Все закончилось благополучно. После этой практики мое уважение к шахтерскому племени многократно возросло. Восхищали их мужество, выдержка, чувство товарищества, свойственные представителям этой одной из наиболее тяжелых для человека профессий.

Нередко мне задают вопрос: «Не жалеете ли вы, что не стали геологом? Ведь вы не работали и дня по своей специальности. Разве это не зря потраченное на учебу время?»

Отнюдь. Время было затрачено не напрасно. Напротив, я очень рада, что мне было дано хоть на краткий миг заглянуть в интереснейшую книгу, какой является наука о нашей земле. Это позволило мне узнать о многих проблемах, касающихся жизни на планете – ныне и в минувшие эпохи. Другие науки и занятия, более необходимые для меня сейчас, например музыка или живопись, не расширили бы настолько мой кругозор, не укрепили бы мое мировоззрение в той мере, как геология.

Незадолго до окончания университета, на очередном вечере поэзии и музыки, в котором я принимала участие, ко мне обратился коллега Литвинец, режиссер и актер в одном лице, с предложением сотрудничать в его «Каламбуре». Я очень обрадовалась, ибо это означало войти в коллектив, который существует, совершенствуется и у которого интересные и престижные планы. Вместо ожидания случайной оказии спеть будут регулярные репетиции со всем ансамблем, и я стану пусть и самой маленькой, но все же полезной частицей хорошо отлаженного, деятельного коллектива.

Я стала ходить на репетиции. Как раз приближалась ювеналия (весенние студенческие праздники. – Ред.), и «Каламбуру» предстояло показать свою программу в Кракове, а посему репетировали интенсивно и подолгу. На репетиции, естественно, собирались поздним вечером, после того как заканчивались занятия в различных вузах Вроцлава. Я должна была петь две песенки собственного сочинения. Вскоре, однако, я поняла, что не в состоянии увязать учебу с моими новыми артистическими задачами, прежде всего потому, что на последнем курсе работы было невпроворот.

А тут ранним утром, после бессонной ночи, вместо того чтобы устремиться в университетскую библиотеку, я едва ли не ощупью (засыпала уже в трамвае) добиралась до постели, из которой меня нельзя было извлечь никакими силами. Следует прибавить, что со сном у меня нет проблем. Поспать я люблю.

Итак, радость моя постепенно тускнела. А здравый разум, который весьма мешает людям сцены (так мне представляется), все настойчивее рисовал картину недалекого будущего, когда мои товарищи будут праздновать получение дипломов, а меня в их числе наверняка не окажется. Однако на праздники в Краков я решила поехать, чтобы не подвести ансамбль.

Все шло очень весело и приятно вплоть до моего номера. Это было мое первое публичное выступление в настоящем театре. И вот, едва я вышла на сцену, как вокруг начали твориться странные вещи. Для атмосферы моих баллад вполне подошел бы полумрак, но почему же полная темнота? В первые мгновения я еще различала какие-то лица, но затем очутилась в черной, глухой пропасти.

Я забыла текст песни и вообще забыла, ради чего сюда пришла. Кто-то из-за кулис подсказывал мне начальные строки.

Не помню уж, сколько раз я сбивалась, не помню реакции публики, не помню, как преодолела десяток шагов обратно, за кулисы. Помню, что была обижена на весь свет, но прежде всего корила себя за то, что не оправдала ожиданий, что не смогла подарить зрителю выношенного, что… проиграла.

Я не пошла вместе со всеми веселиться после концерта. Вернулась в нашу туристскую гостиницу, взобралась на свою верхнюю койку и уснула в угнетенном состоянии духа.

Нехватка времени и… торжество здравого разума над «душой артистки» явились основной причиной моего выхода из «Каламбура».

Но была дополнительно эдакая мини-причина, ставшая заметной лишь в перспективе времени. Ведь мы, женщины, крайне редко решаемся на что-нибудь исключительно ради самого дела. Чаще же всего за внешним фасадом наших поступков кроется мужчина. Из любви к нему мы совершаем чудеса ловкости, дипломатии, отваги (!) и самоотверженности. Учимся управлять реактивным самолетом, ежели он желает резвиться в поднебесье и вблизи разглядывать облака; ради него с успехом притворяемся глупейшим существом в мире – домашней гусыней, несмотря на то, что сами увлечены кибернетикой.

У меня такого стимула не было (может, отсюда и победа здравого разума?), хотя и я способна на «возвышенные порывы души»… Некогда я записалась в университетский клуб спелеологов. Посещала собрания, с огромным интересом слушала доклады и даже приняла участие в подземной экскурсии (хотя, вытирая, например, пол под кроватью, чувствую себя точно в могиле, задыхаюсь).

А все оттого, что руководителем секции спелеологов был… Петрусь. Однажды теплым майским днем, во время экскурсии, я испытала минуты блаженства.

Чтобы позволить новичкам спуститься вниз, в пещеру, следовало первоначально потренировать их на поверхности, научить влезать на скалы и съезжать оттуда – на собственном, природой для того созданном приспособлении (правда, обвязавшись канатом, который весьма больно врезался в это самое «приспособление»!).

Ах, как же ловко у нас все получалось!

Стояла чудесная солнечная погода, с чего бы тут задумываться о синяках, царапинах, разорванных брюках… Все были довольны, веселы; шутки и остроты перелетали по кругу, как отбитые в подаче шарики пинг-понга.

Наступил вечер. Теперь мы должны были испытать свои знания на практике, спуститься в довольно глубокую пещеру. Разожгли костер, дабы те, кто поднимутся наверх, сразу могли отогреться и обсохнуть. Я не пошла с первой группой, а, заглянув в темный, сырой, низкий лаз, решила, насколько удастся, оттягивать неприятный момент. В душе я надеялась – а, собственно, почему? – что мне не придется ползти по грязи и, подобно червю, исчезнуть в этой страшной черной дыре. К тому же здесь, наверху, было очень славно. Весело потрескивал огонь, заливая всех оранжевым теплом, а Петрусь, который выполнил свою трудную задачу – он подстраховывал самых смелых – и теперь подошел к нам отдохнуть, растянулся возле костра, положив свою рыжую голову мне на колени. Не сделай этого Петрусь, я бы наверняка что-нибудь придумала в оправдание своего дезертирства. Но раз уж меня отличили…

Вскоре я ползла, извиваясь, как гусеница, в глубь грота. Маленькое пятнышко неба исчезло из виду. Единственным утешением был факт, что там, наверху, Петрусь держит веревку, которой я была обвязана.

Уползла я в полной уверенности, что назад мне никогда, никогда не вернуться. Но еще горше было сознавать, что Петрусь все равно ни о чем не догадывается.

Близились каникулы. Большинство студентов на летние месяцы подыскивали себе какую-нибудь работу, чтобы «подштопать» дыры в своем бюджете. Мои товарищи решили поехать в сельскую местность, на «градобитие», как назывались работы по выяснению ущерба, нанесенного стихийными бедствиями.

Я бы тоже, вероятно, отправилась на «градобитие» (хотя меня и отталкивало всякое занятие, связанное с математическими действиями), если бы не Янечка.

Да, именно Янечка, моя сокурсница, жившая в соседнем доме, с самого начала нашего знакомства (то есть с седьмого класса) считала, что мое истинное призвание – петь. Не отрицаю, пела я всегда охотно, когда бы и кто бы того ни пожелал: и на школьных, а позднее и на студенческих торжествах, и дома для гостей. Впервые я исполнила песенку, будучи еще малолеткой, на детском новогоднем празднике, под огромной елкой. Моя мама тогда была учительницей начальной школы, и в ее обязанности входила между прочим организация детских праздников, спектаклей и т. д. Но никогда не думала я, что пение станет моей профессией. Я пела исключительно для собственного удовольствия, мне даже в голову не приходило, что к пению можно относиться как-то иначе.

Тем временем Янечка, отнюдь не принадлежавшая к числу смелых, так называемых пробивных людей, отправилась однажды, без моего ведома, в дирекцию Вроцлавской эстрады и попросила, чтобы меня прослушали. Получив обещание, она в назначенный день привела меня туда силой (силой убеждения, разумеется, поскольку была гораздо ниже меня), и я предстала пред художественным руководством.

Меня включили в новую, только еще формировавшуюся программу. Мне была гарантирована астрономическая, по моим тогдашним понятиям, сумма: четыре тысячи злотых в месяц. Кажется, по сто злотых за каждое выступление.

Конечно же, я была очень признательна Янечке, хотя недовольно бурчала всю дорогу. Согласилась, естественно, без раздумий, ибо и «градобитие» со сложными вычислениями отпало, и, что самое важное, мне предстояло исполнить со сцены девять красивых мелодических песенок. Да вдобавок мне за них еще и платили!

В концерте принимало участие несколько певцов, четверо артистов балета, группа музыкантов и два актера, которые все эти отдельные номера сплавляли в нечто целое: Ян Скомпский в роли доблестного морехода Синдбада и Анджей Быховский в роли… экипажа. В портах, куда заходил корабль, звучали песенки, танцевали девушки, играла музыка – как это бывает в любом порту мира.

Поэтому приходилось молниеносно сменять костюмы и петь (в зависимости от страны) на испанском, итальянском, немецком, русском языках, а в заключение, в родном порту, – на польском.

Поскольку концерт представлял собой не обычную сборную программу, а был объединен сюжетом, то мы возили декорации, имитирующие палубу судна. Для всех участников были сшиты специальные костюмы, с помощью которых мы сменяли не только национальность, но и цвет кожи. Больше всего хлопот и смеху доставляло переодевание и грим для «африканского порта». В страшной спешке необходимо было сбросить предыдущий костюм, натянуть темно-коричневое трико и выкрасить лицо, шею, уши и ладони гримировальной краской, невероятно похожей на сапожную ваксу «Kiwi». Танцовщицы располагали к тому же еще черными завитыми паричками.

Я относилась к своей работе с полной ответственностью и потому неимоверно педантично, как если бы от этого зависел успех всего концерта, покрывала толстым слоем краски все, что не было закрыто трико. Но, несмотря на добросовестность и старание, я, вероятно, выглядела весьма комично и вряд ли даже отдаленно напоминала негритянку, ибо на тщательно закрашенной шее абсолютно нелогично торчала светловолосая голова. Мне, помнится, не хватило парика.

Программа была почти уже готова до того, как «зачислили» меня, так что вскоре я заявила домашним: «Завтра выезжаем! Сначала в Нижнюю Силезию, а потом на Побережье!»

Впервые я уезжала надолго. Я всегда была «домашней», даже в общежитии никогда не жила. Так что моя поездка стала событием, равным по масштабу трансконтинентальному путешествию.

Программа наша понравилась и в Нижней Силезии, и на Побережье. Работы у всех было выше головы. Едва успевали переодеваться и гримироваться для очередной сценки. Может, это было и к лучшему: все свершалось в таком бешеном темпе, что на раздумья и волнения просто не хватало времени. Не подумайте, будто я нисколечко не волновалась, о нет! Но это уже было совсем иное состояние, нежели тогда, в «Каламбуре».

Вспоминаю, как получила я свою первую зарплату. Мои первые, собственным трудом заработанные деньги. Мы выступали тогда в каком-то маленьком городке на Побережье, и вот, прямо из комнаты нашего руководителя, выдававшего деньги, я отправилась на поиски каких-нибудь подарков для мамы и бабушки. В тот же день послала домой подарки, а одновременно и остальную сумму.

Обычно говорят, что первая любовь запоминается на всю жизнь. Согласна, однако считаю, что не одна только любовь. Переполнявшее мою душу там, на почте, чувство радости и удовлетворения было столь сильным, что вряд ли оно забудется.

Когда закончилось турне и я вернулась домой, бабушка, увидев меня, усталую, похудевшую, заломила руки. Относительно же тех четырех тысяч злотых… Я убедилась, что это был весьма приличный заработок, но (увы!) в условиях нормальной, стабильной жизни.

Думается, что люди, не сталкивающиеся непосредственно с жизнью эстрадного артиста, туманно представляют себе, как проходит его день в турне или «на выездах». Труппа размещается в одном каком-либо месте, в гостинице – это «база», откуда артистов возят на выступления и куда они потом возвращаются. Выезжают в точно установленный час, в зависимости от того, как далеко ехать, однако стараются выехать пораньше, чтобы остался резерв времени на непредусмотренные задержки, к примеру, авария машины, неожиданное отсутствие одного из членов труппы и т. д. Туристические автобусы не всегда обеспечивают максимум удобств. Модель машины, на которой путешествовала наша группа, наверняка вела свое происхождение со времен подготовки к Первой мировой войне. Возвращаясь ночью на «базу», мы, бывало, дрожали от холода. И хотя в автобусике существовало отопление в виде толстой, тянущейся посередке трубы, мы неохотно пользовались исходящим от нее теплом. Стоило кому-нибудь из нас, усталых, сонных, неосторожно коснуться трубы рукой или ногой, как тут же раздавался возглас: «Ой, жжется!». Рука не только нагревалась, но буквально коптилась…

Приехав на место, нужно сперва разложить вещи, проверить микрофоны, прорепетировать с музыкантами те фрагменты песен, в которых не очень уверена, и лишь потом, если останется время, можно забежать в ресторан, перекусить. После концерта (иногда двух или трех) запаковать вещи, умыться (если есть где) и снова – на «базу». Бывало, приедем поздно, ресторан закрыт, и тогда ужин заменяли бутерброды, апельсиновый сок, яблоко, а нередко лишь мечты о них. Наш автобусик не развивал бешеной скорости, так что до гостиницы мы добирались только к ночи. Не было уже ни сил, ни желания приготовить себе чай с помощью специально для этой цели взятого с собой кипятильника.

На следующий день все повторялось сначала, с той лишь разницей, что иными были местность, сцена, условия за кулисами, несколько иной – публика.

Единственным достоинством нашего автобуса являлась абсолютная безопасность езды. Он двигался с минимальной (какая, пожалуй, вообще существует) скоростью. На обратном пути, под самым Вроцлавом, он стал и больше не захотел тронуться с места.

Полагаю, однако, что Вроцлавская эстрада не смирилась с этим и что отремонтированный автобус продолжает возить по провинции распространителей культуры и веселья. Впрочем, замечу с удовлетворением, что у нашего автобуса обнаружился соперник. Еще более почтенного возраста! По США и Канаде мы передвигались на таком допотопном автобусе, на каком мне не доводилось ездить ни до того, ни после.

Итак, поскольку большинство из нас не были полноправными эстрадными артистами, руководство Вроцлавской эстрады организовало для нашей группы поездку в Варшаву на экзамен.

Экзамен состоял из двух частей – теоретической и практической. Я спела песенку, после чего сошла в зрительный зал, где сидели члены экзаменационной комиссии.

Спрашивали они меня недолго. Действие драмы «Салемские колдуньи» Артура Миллера я перенесла в Англию… и, может, поэтому (а может, не только поэтому) не сдала экзамен. Очень тяжело пережила я эту двойку. Пожалуй, тяжелее, чем провал на экзамене (первый и последний) по кристаллографии у любимого профессора.

Тем временем я спешила закончить магистерскую работу (в польских вузах выпускники пишут научную работу, защитив которую получают младшую научную степень – звание магистра. – Ред.). Практическая сторона ее сводилась к тому, чтобы составить карту двадцатикилометрового участка, находящегося в так называемом Турошовском Мешке. Но если практические занятия на местности выполнялись общими усилиями группы, то магистерскую работу надо было создавать самостоятельно.

Поэтому я поселилась в одном крестьянском доме, в деревне Затоне, и оттуда ходила к Турошовскому Мешку, таща в геологической сумке все, что могло понадобиться для работы в течение дня. Возвращалась в сумерках.

На моей территории располагался большой массив леса, места были безлюдные. Вот тогда-то и познала я на собственном опыте правоту тех, кто с самого начала предупреждал нас, что геология не относится к числу профессий, созданных специально для женщин.

Я не боюсь одиночества, боюсь, собственно (и притом панически!), только лягушек. (А лягушку, о которой говорилось выше, я вовсе и не препарировала. Это сделал мой коллега в обмен на перевод небольшого английского текста технической литературы.) Кроме того, я была вооружена – у меня имелся довольно увесистый геологический молоток, – но, невзирая на это, мне все же было как-то не по себе, особенно в лесу. Поэтому в первую очередь я сделала карту леса, чтобы поскорей выйти на открытое пространство, на солнце. Да, да… Женщина переносит одиночество тяжелее, чем мужчина. Никогда не слышала я, к примеру, о яхтсменках, которые пустились бы в плавание в одиночку.

Кстати, о яхтсменах… должна воздать почести нашему яхтсмену Леониду Телиге. И хотя каждый из нас со своей точки зрения восхищается его личностью, все мы едины в одном мнении: победа, одержанная Телигой над силами природы и над самим собой, – не только его личный триумф, но и общая наша гордость.

Предполагаю, что многие мужчины задавались вопросом: «А я, я смог бы?» Большинство должны искренне сознаться себе: «Пожалуй, нет».

Ну а я всего лишь женщина, которая боится лягушек и которой вроде бы не пристало комментировать великие деяния мужчин. Я могу лишь помолчать в почтительном изумлении.

Вскоре я представила свою дипломную работу и успешно сдала магистерский экзамен на…5. Это было в 1962 году. В том же году я попыталась еще раз «легализоваться» на эстраде. На сей раз удачно. Разумеется, справка о сданном квалификационной комиссии экзамене далеко не равна диплому об окончании факультета эстрады при государственном театральном институте, но и такой документ давал мне радостное сознание, что я чего-то стою и отныне на равных правах с «настоящими» артистами. Можно было, следовательно, начать «сезонную» работу в Жешувской эстраде. Вспоминаю то время с теплым чувством. Польза была несомненная. Со ступеньки на ступеньку – такое движение по творческому пути представляется мне и верным, и справедливым. Вначале надо проверить, есть ли у тебя что сказать зрителю, слушателю? И нужно ли ему это? Действительно ли твоя работа приносит тебе внутреннее удовлетворение, а не просто льстит самолюбию? Влекущая к себе сцена, огни рампы, аплодисменты публики – не есть ли это всего лишь «состояние влюбленности»? Так же ли будет и в повседневной «супружеской» жизни, в которой перемешаны и блеск, и тени?

Мне кажется, именно работа на периферии является превосходной проверкой. Всякий вечер меняются условия, сцена, атмосфера в зрительном зале. Здесь постигаешь весьма непростое искусство жить в коллективе, умение быстро подстраиваться и перестраиваться – и тем самым приобретаешь многое, что необходимо на сцене. Впоследствии, если проверка прошла успешно, если «сценическая бацилла» вызвала «неизлечимую болезнь», можно попробовать показать свое искусство публике в других странах.

Художественным руководителем Жешувской эстрады был тогда Юлиан Кшивка – человек, необычайно преданный театру и эстраде. Его режиссура программы, в которой я участвовала, дала мне очень много. Я хорошо узнала характер работы в провинции, вкусила ее огорчений и радостей. Мы добирались с нашей программой до самых отдаленных госхозов Жешувского воеводства. С удовольствием заключаю, что, чем больше было расстояние от городов и главных трасс, тем сердечней нас принимали, тем горячей нам аплодировали. А встречи, на которых нас угощали бигосом (национальное польское блюдо из квашеной капусты и мяса. – Ред.) и простоквашей, ржаным, еще теплым, ароматным хлебом, – можно ли это все сравнить с любым балом, где сверкает паркет и льются потоки света?

Именно эта публика первой услышала и одобрила песню «Танцующие эвридики». И лишь позднее, на фестивале в Ополе, она получила всеобщее признание, дав мне право на участие в Сопотском фестивале.

Таким образом, мне предстояло первый раз выступить в Ополе, исполнить «Танцующие эвридики».

Я приехала туда ранним утром. Уже на вокзале привлекали внимание плакаты с сердечными приветствиями, обращенными к участникам фестиваля. Город – нарядный, словно невеста, ожидающая свадебную свиту, – торжественно готовился к этому событию. А сами ополяне – гостеприимные, доброжелательные, всегда готовые вступить в дискуссию по поводу песни и, в случае чего, яростно защищать своих фаворитов! Очень приятное и очень важное качество. В самом деле, какое же состязание без болельщиков!

День был чудесный. Первый концерт состоялся при закатном свете солнца, но вечером разыгралась гроза с проливным дождем, какого никогда после я не видала. Достаточно было пробыть на сцене несколько минут, чтобы вымокнуть насквозь, хотя кто-то распорядился держать над солистом зонтик. Музыканты, ничем не защищенные, выливали из инструментов воду, пробираясь на сцене по огромным лужам. Я не раз замечала, что когда промокнешь до последней нитки, то уже просто перестаешь обращать внимание на дождь, и становится очень весело. Именно такое настроение царило в тот вечер – и на сцене, и в зрительном зале, откуда никто не уходил. Поначалу зрители, чтобы спастись от дождя, прятались под зонтиками, накрывались плащами, платками, газетами, но дождь в тот вечер не думал переставать, лил как из ведра, с какой-то неумолимой последовательностью, затопляя все вокруг на земле. И хотя общеизвестно, что всемирный потоп некогда уже случился, возникала мысль, уж не повторится ли он нынче?

Везде было сыро, но не холодно, хотя ртутный столбик показывал всего несколько градусов тепла. Было весело и жарко! Аплодисменты, возгласы «браво!», раздававшиеся в зрительном зале, в равной мере подогревали как самих зрителей, так и артистов. Мы радовались и веселились вместе, как дети, которым вдруг позволили предаться любимому развлечению – бегать босиком по лужам. Атмосфера, царящая на Опольских фестивалях, имеет, на мой взгляд, особое, неповторимое очарование. И не только атмосфера в зрительном зале, на главной сцене, но и на других, меньшего масштаба фестивальных концертах чувствуешь себя «как дома». Возможно, прежде всего потому, что здесь только свои, что вокруг – родные стены, что поют только по-польски и о том, что важно главным образом для нас самих. Ведь тут нет гостей, привезших с собой дыхание далекого мира – интересного, но все-таки чужого. Может быть, оттого столь милы моему сердцу фестивали в Ополе – больше, чем Международные фестивали в Сопоте.

Я пела в Ополе дважды, и оба раза судьба была ко мне благосклонна («Танцующие эвридики» и «Зацвету розой»). Доведется ли мне еще когда-нибудь спеть в этом городе? Говорят, что третьего раза не миновать. Сколь бы ни был человек счастлив, все ему мало…

Мне хотелось бы, впрочем, не только третий раз спеть на Опольском фестивале, но выступить и вне конкурса. И не потому лишь, что, подобно Морису Шевалье, почувствовала бы пресыщенность славой и почестями, и не из опасения перед возможным провалом. Просто – пусть соревнуются другие, переживают волнительные минуты перед тем, как жюри огласит вердикт, пусть другие радуются потом своей победе. Действительно это неповторимый момент – услышать сообщение: «Песне… композитора… на текст… В аранжировке… В исполнении… присуждается… первое место!»

При звуке собственного имени мурашки пробегают по телу, а душу захлестывает волна безумной, невыразимой радости. Бросаешься кому-то на шею: чаще всего наши поцелуи и объятия достаются попросту тому, кто ближе стоит, мы совершенно не думаем, приятны ли человеку эти бурные ласки. Я специально употребляю такие безличные обороты, поскольку почти все обладатели наград, призовых мест на фестивалях в своей стране и за рубежом реагируют на это более или менее одинаково. С той маленькой разницей, что лично я никогда не могу повиснуть на чьей-либо шее. Мои ноги словно приковывает к полу.

Лучшие песни с Опольского фестиваля бывают представлены в Сопоте, на Международном фестивале песни.

Кстати, хотелось бы подчеркнуть, что успех песни складывается не только из хорошей мелодии, хорошего текста и хорошего исполнения. Очень важна, порой играет даже решающую роль, музыкальная оправа вещи, аранжировка, которой, как мне кажется, у нас недостаточно придают значения.

Мне просто повезло с «Танцующими эвридиками». Мелодия хорошо ложилась на мой голос, текст, который создавал легкий, будто акварельный образ, необычайно понравился мне, аранжировщик одел Эвридик в прелестную, воздушную тунику, а целое осуществил превосходный оркестр Стефана Рахоня. Лучший среди наших оркестров, а также и среди зарубежных.

Хотела бы я испытать такое полное счастье в будущем, при исполнении других, новых песен…

Но между Ополем и Сопотом свершилось мое первое «большое заграничное турне». Поездки в ГДР для выступления по телевидению не в счет, потому что это совсем близко, всего несколько часов по железной дороге. Меня ожидала поездка с большой группой артистов в Советский Союз. Маршрут был интересный и длинный – до самого Черного моря. В программе принимали участие: Мария Котербска, Дана Лерска, Веслава Дроецка, вокально-танцевальный дуэт, Здислав Славинский, Стася Ковальчук, Януш Гнядковский, ансамбль Ежи Мильяна. На то время, когда проходил фестиваль в Сопоте, я должна была получить «увольнительную» в Польшу. Так все и вышло. Группа, сердечно попрощавшись со мной, дала мне наказ, чтобы без награды я не возвращалась.

Вот еще почему так обрадовало меня первое место за «Танцующих Эвридик» – в день польской песни, и третье – в день международной песни.

Я была в СССР четырежды и всякий раз убеждалась в необыкновенной музыкальности и отзывчивости публики. Такой благодарной, душевной, отлично разбирающейся в музыке публики я не встретила нигде. Ее нельзя обмануть. Она всегда сделает верный выбор, самыми горячими аплодисментами наградит отнюдь не самую эффектную, а именно хорошую песню. А на концертах реагируют и решают тут же – ведь времени на размышления, повторного прослушивания нет.

Нас принимали необыкновенно сердечно, приглашали домой, на семейные торжества. Будучи в одном старом грузинском доме, я увидела на стене такое великолепное холодное оружие, что даже у меня, далекой от рыцарских страстей, восхищенно забилось сердце. Подумала потом о нашем приятеле фехтовальщике Перси. Хорошо, что он этого всего не видел, иначе лишился бы душевного покоя, ибо наверняка захотел бы иметь хоть одну такую сказочно великолепную саблю, дабы по временам просто смотреть на нее, коснуться изумительной чеканной рукояти. Но эти сокровища невозможно купить нигде в мире, разве что Перси завоевал бы уважение и дружбу грузина. Грузин для друга не пожалеет даже своей жизни.

На довольно часто задаваемые мне вопросы – как в Польше, так и за границей: «Какие вы записали пластинки, где можно их купить?» – я была вынуждена со смущенной улыбкой отвечать, что моя пластинка еще не вышла, но что, несомненно, вскоре мне предложат ее записать. Ибо для певца, оказавшегося за границей, пластинка является доказательством его популярности в собственной стране, его профессионального уровня, но прежде всего – фактом, оправдывающим и объясняющим его выступления на зарубежной эстраде. Одним словом, это своеобразное доказательство признания.

Мне очень хотелось иметь такое подтверждение. Я мечтала о нем, но… Все еще не имела шансов стать «пророком в своем отечестве».

Несмотря на это, в московской студии грампластинок на улице Станкевича, 8, решили рискнуть. Мне предложили записать пластинку. Целую большую долгоиграющую пластинку! Я страшно обрадовалась. Согласилась записываться немедленно, хотя могла бы делать это после концертов. Порой у нас бывало по три концерта ежедневно, уставала я очень. Однако на студию являлась пунктуально. И усталость проходила, настолько захватывала, радовала и поднимала настроение работа. Ведь это была моя первая пластинка!

Тут я впервые познакомилась вплотную с техникой звукозаписи, приучилась петь в наушниках, слыша готовый музыкальный фон, открывала для себя заново интересные проблемы – правда, не совсем заново, кое-что я усвоила, пребывая в роли наблюдателя на римской студии. Но разница, конечно, существенная. Одно дело – смотреть, как записываются другие, и другое дело – записываться самому. Мне очень нравится работа в студии.

До сей поры состою в тесной дружеской переписке с Анной Качалиной, которая является большим знатоком музыки вообще и песни в частности, с художником, который проектирует конверты для пластинок, с Виктором Бабушкиным, звукорежиссером, способным и авторитетным специалистом. Именно Виктор отвечает за озвучивание больших политических и музыкальных мероприятий в Кремлевском дворце съездов. Мне очень легко с ними работалось!

В перерывах, когда мы проверяли запись, они угощали меня горячим чаем и пирожками с мясом и капустой. Как хорошо было бы снова съесть в обществе Ани и Виктора горячий, мягкий, пышный пирожок с мясом. Лучше два. С мясом и с капустой!

Спустя некоторое время я получила из Москвы посылку. Игорь прислал мне мою первую пластинку – в собственноручно сделанном, прочном деревянном футляре. На этикетке, где приводится содержание пластинки, был напечатан такой вот стишок, адресованный «Милой Анне Герман»:

Мы гадали день и час,

Когда же снова встретим вас?

Год прошел, а вас все нет…

В ожидании шлем привет!

Однако уже пора вернуться в Сан-Ремо. Перед тем как я вошла в репетиционный зал, я должна была по пути дать увековечить себя группе фоторепортеров, честно работающих для своих заказчиков. Эта съемка меня утомила (снимали на лестнице) и я пошла в зал, где как раз пела Конни Френсис. Я присела отдышаться не столько от усталости, сколько от волнения, которое меня вдруг снова охватило – и стала слушать. До сих пор я слышала Конни Френсис только по радио. Голос ее мне всегда нравился, но я и не подозревала, что это вовсе не заслуга высоких технологий звукозаписи.

Певец или певица не всегда поют так, как это зафиксировано на пластинке или магнитофонной ленте. Подлинной проверкой может послужить только «живое» пение, а не под фонограмму.

Во время передач по телевидению большинство певцов используют запись на студии, выполненную во всех отношениях безукоризненно. Запись включают, певец слышит ее через репродуктор – и старается возможно точнее синхронизировать движение губ со звучащей песней. Я, к примеру, тихонько пою, следя за тем, чтобы не заглушить льющейся из репродуктора собственной записи. Движение губ и мимика лица в этом случае наиболее правдоподобны.

Термин «живое» пение означает исполнение песни в микрофон перед публикой, в сопровождении оркестра, который действительно играет, а не изображает игру. И если в процессе записи можно десять раз повторить одно и то же место, исправить, применить разные технические «трюки», то во время «живого» пения могут выявиться все минусы поющего.

Именно поэтому прежде чем Конни Френсис закончила петь, я сделала приятный вывод, что она на самом деле замечательно поет. Она и держалась на сцене, и была одета, как обыкновенная нормальная девушка – черные брюки, сандалии, джемпер… Конни не преследовала цели приковать внимание зрителей к своему внешнему виду. Я сознательно подчеркиваю это, ибо о других участниках фестиваля того же сказать было нельзя. В день концерта у нас с Конни состоялся небольшой разговор. «Ты откуда приехала, Анна?» – спросила она меня, когда я, спев свою песенку, ушла со сцены. Конни выступала как раз передо мной и оставалась еще за кулисами, наблюдая по контрольному телевизионному экрану ход фестиваля. Я рассказала ей, что ее хорошо знают и очень любят в Польше. «О, это правда?» – осведомилась она с улыбкой, позволявшей думать, что ей эта новость небезразлична. Потом, коснувшись самоубийства Луиджи Тенко, она сказала: «Люди слишком многого хотят от жизни, а когда чрезмерные желания не осуществляются, происходят трагедии. Я принимаю жизнь такой, какая она есть. Меня может радовать и пустяк, и крупное, большое событие. Тем самым обретаешь если уж не счастье, то по крайней мере душевное равновесие».

Ее манера держаться, умение владеть собой вроде бы указывали на то, что она следует своим принципам и, надо признать, преуспела в этом. Однако, думается мне, спокойный тон в общении с людьми, выдержка на сцене основаны, прежде всего, на твердой уверенности в том, что дело, которое она делает, исполнено смысла и значения. На репетициях я заметила, что она просто любит свою работу, любит петь. Любовь к своему делу если не единственное, то, во всяком случае, одно из важнейших условий для того, чтобы человек чувствовал себя счастливым.

Затем на эстраду поднялась Далида. Я помнила ее по выступлениям в зале Конгресса и в «Олимпии». Она очень изменилась: сильно похудела, что, впрочем, соответствовало требованиям моды, а свои длинные волосы осветлила. Поскольку по выступлениям и фотографиям я помнила ее брюнеткой, я даже не сразу узнала ее. И лишь когда она начала петь, я осознала: да ведь эта худенькая, как подросток, блондинка в мини-юбочке – сама Далида! После Далиды выступали итальянские певцы и певицы, которых я не очень хорошо знала. Неожиданно шум в зале усилился на несколько децибелов, а все головы повернулись к дверям. В дверях стоял Доменико Модуньо, с улыбкой посылая направо и налево воздушные поцелуи. Вместе с ним на репетицию пришла его жена, молоденькая, прелестная и, как сообщил мне Рануччо, невероятно ревнующая своего знаменитого мужа. Пьетро и Рануччо вдруг заволновались. Я уже предчувствовала, что кого-то из них опять осенила блестящая мысль, которую они не преминут превратить в жизнь. И не ошиблась. «Ты должна сфотографироваться с Доменико», – сказал, наклонившись ко мне, Пьетро. «Вот это будет реклама! Разумеется, сначала мы тебя ему представим». Но синьор Доменико Модуньо между тем уселся в другом конце зала. А к лицу ли женщине расталкивать локтями толпу, чтобы представиться ему самой? Но, с другой стороны, как справедливо рассудил Пьетро, и Модуньо вряд ли пожелает проделать этот нелегкий путь ради того, чтобы познакомиться с какой-то певицей. К тому же неизвестной.

Однако Рануччо вновь оказался на высоте положения: «Анна просто-напросто передвинется ближе, я попрошу Доменико сделать, в свою очередь, то же самое. А когда они окажутся на расстоянии вытянутой руки, мы представим их друг другу».

Я выполнила все, что от меня требовалось, – и вот уже мы сидим рядом с Модуньо, который оказался очень славным и непосредственным человеком. Когда подошел фотограф, чтобы сделать снимок «Доменико Модуньо беседует с полькой», началась такая сутолока, что потом на фото даже не удалось разобрать, кто где начинается и кто где кончается, – столь магнетической притягательностью обладает объектив. Помощь пришла с совершенно неожиданной стороны, со сцены. У микрофона появилась супружеская пара «Сонни и Шер», которая и вызволила меня из затруднительного положения. Пока они выступали, никто не мог делать ничего иного, кроме как изумляться фантазии супругов, выразившейся в покрое и расцветке их одежды. Я даже не в состоянии определить, хорошо ли они пели, – зрелище было поистине ошеломляющим. Как выяснилось позднее, в тех же костюмах и в том же гриме они разгуливали по Сан-Ремо, вызывая у прохожих разноречивые чувства. Но цели они своей, безусловно, достигли, ибо любой прохожий, даже глубоко погруженный в свои тяжелые думы, не мог не обратить на них внимания, оборачивался им вслед и на миг забывал о своих горестях, а может, и обо всем на свете. Во всяком случае, если этот прохожий увидит затем в витрине их пластинку, он уж наверняка ее купит!

Я пришла в себя от потрясения благодаря «Les Surfs», которые легким, танцующим шагом выбежали на эстраду. Они пели песенку «Quando dico, che ti amo» («Когда я говорю, что я люблю тебя»), которая в их исполнении звучала лучше, чем в исполнении итальянской певицы Анны-Риты Спиначи. «Les Surfs» – две девушки и двое юношей, все четверо очень маленькие, по виду совершенно дети или, скорей, двигающиеся куклы, игрушки. Эту группу сменил вскоре французский певец Антуан. На мой взгляд, он просто не умеет петь. Экстравагантный костюм, прическа – вернее, отсутствие оной, – эпилептические подергивания и не соотносящиеся с музыкой прыжки – все это не настолько ослепляло и ошарашивало, чтобы не заметить, что поющий фальшивит и выбивается из ритма. Я спешу лишний раз подчеркнуть, что на мою негативную оценку ни в малейшей степени не повлияли ни его костюм, ни его малопривлекательная манера держаться на сцене. В вопросах одежды и внешнего облика я отличаюсь большим либерализмом и снисходительностью. В конце концов, не это в человеке главное. Зато я твердо убеждена, что каждый певец должен все же хотя бы в минимальной мере обладать голосом и слухом. Иначе игра в «звезду эстрады» оборачивается делом крайне непорядочным – равно как в отношении к зрителю-слушателю, так и в отношении к самому себе. Правда, отсутствие выше обозначенных способностей сочетается, как правило, одновременно с полным отсутствием самокритичной оценки своих данных. Увы!

В отеле, куда я вернулась после репетиции, меня ожидала приятная новость. Зося Александрович завтра будет здесь! Все складывалось замечательно, ибо как раз на следующий день, накануне фестиваля, назначен был коктейль в мою честь. Приглашалось множество народу. А я уже по опыту знала, чем все это пахнет. Несколько утешалась лишь тем, что большинство людей, как установлено, питает врожденное, а, следовательно, неизлечимое отвращение к коктейлям в честь собственной персоны. Прибыли все. В том числе сотрудники польского посольства из Рима.

Зося время от времени посылала мне милую улыбку либо – что ободряло не меньше – называла некоторые вещи своими именами, по-польски. Я была бесконечно благодарна ей за это. Притом она успевала энергично действовать как режиссер – сцены, снятые на этом приеме, предполагалось включить в фильм обо мне, так что Зося пользовалась случаем.

Из всех интервью отчетливей всего запомнилось интервью для Люксембургского радио. Представитель этой радиостанции был так сногсшибательно красив и мил, что я с большим трудом могла сосредоточиться на своих ответах. Мне не хотелось быть неправильно понятой. Я не обнаружила в себе даже тени захватнических, агрессивных или иных тому подобных черт характера – только думала, до чего же он обаятелен…

Итак, наступил день открытия фестиваля. Еще в первую половину дня фоторепортер запечатлел нас с Фредом Бонгусто (ведь я пела его песню), сделав серию снимков. «На всякий случай, – заключил он. – Если вы победите, то ваши фото должны немедленно появиться в вечерней прессе».

Потом началось долгое, нескончаемое ожидание вечера. Необходимо было приготовиться. Я запаковала платье, туфли и стала ждать Пьетро и Рануччо. Войдя, они с удивлением посмотрели на меня и обеспокоенно спросили: «Почему ты еще не одета?» «Как это?» – в свою очередь удивилась я. На мне было мое «маленькое черное» платье, была сделана прическа. По моему мнению, я выглядела достаточно элегантно для того, чтобы проехать в машине небольшое расстояние, а на месте уже переодеться в сценическое платье, как я это делала всегда и повсюду. «В конце концов, можно и так», – великодушно согласился Пьетро, и мы двинулись в путь.

Уже в лифте я заметила, что все дамы в длинных легких вечерних платьях, манто или палантинах разной длины, но одинаково дорогих. «Ну что ж, – подумала я, – нет у меня мехов и дорогих туалетов, зато волосы натуральные, а не парик, и я никого не ввожу в заблуждение!» О, не стану скрывать, что в продолжение нескольких минут я отчаянно старалась подавить в себе возникший было мелкобуржуазный образ мышления. Я чувствовала себя Золушкой, которой добрая волшебница не подарила перед балом ни платья, ни кареты – вообще ничего.

За кулисами была немыслимая толчея. Тут и исполнители, и целая армия снующих туда-сюда фоторепортеров, радио– и телекомментаторы, журналисты, наблюдатели. Среди толпы кое-где выделялись своим эффектным обликом карабинеры. (Карабинеры делятся на:

1) красивых,

2) очень красивых,

3) умопомрачительно красивых.)

Рануччо энергично прокладывал мне дорогу. Я думала, что мы пробиваемся к артистической уборной, но ошиблась. Рануччо добуксировал меня, наконец, до не слишком просторной комнаты, где несколько женщин гримировали певцов-мужчин, поскольку они должны были прибыть на поле битвы во всеоружии. Я, не скрыв легкого упрека, обратилась к Рануччо с просьбой, чтобы он был так добр и показал мне, где находятся дамские уборные, поскольку в данную минуту я не испытываю потребности показать стриптиз для господ, занятых исключительно своей внешностью. Рануччо от души расхохотался. Должна признать, что порой он ценил мой черный юмор. Отсмеявшись, Рануччо довел до моего сведения, что одеться для выступления необходимо было в гостинице, ибо здесь нет специальных уборных. Несколько придя в себя от удивления и обозрев территорию, я, однако, отыскала тихий, укромный уголок размером в один квадратный метр. Это был туалет.

Переодеваясь и совершая при этом чудеса акробатики, я припомнила, что похожие обстоятельства бывали и в других странах: на международной ярмарке грампластинок в Каннах, на телевизионном концерте в Париже.

С каким же удовольствием вспомнила я один концерт, который мы давали зимой, где-то в Бещадах (Бещады – отроги Карпат на юго-востоке Польши. – Ред.)! Добраться туда можно было только на санях, которые застревали посреди высоченных сугробов и даже, к нашей великой радости, разок перевернулись. Если бы там, в Бещадах, наша группа встретилась с подобными неудобствами, никто бы и бровью не повел. В глубинке, известно, всякое случается и надо быть готовым к любым невзгодам.

Но именно там, в глубинке, где недостатки можно и понять, и оправдать, где в суровую зиму волки с полным правом устраивают вечерний концерт под окном, в местном, недавно отстроенном Доме культуры оказались комфортабельные помещения для артистов.

Итак, начался первый из трех фестивальных концертов. Из тридцати спетых за два вечера песен в финал попадет половина. Из финальных отбирается одна, самая лучшая, песня-победительница. Каждая песня исполняется дважды – зарубежным певцом и итальянским.

Сцену, на которой проходят фестивальные концерты, я, скорее, назвала бы маленькой. На ней едва помещается певец и вокальная группа, сопровождающая почти каждого солиста. Оркестрантам, пожалуй, не хватило бы уже места, поэтому им отвели «площадь» перед сценой. От публики оркестр отделяет всего лишь барьерчик и узкий проход. Фестиваль в Сан-Ремо\'67 вели Мике Бонджорно и Рената Мауро.

Позволю сказать еще несколько слов о публике. Перед началом концерта, входя в здание, видя дам в дорогих мехах и господ в смокингах, я подумала, уж не висит ли в каждом итальянском доме в шкафу хотя бы одно такое боа и фрак? И не является ли обладание длинной вечерней накидкой со шлейфом необходимой жизненной потребностью? Может быть, отсутствие этого «реквизита» дисквалифицирует пришедшего?

Сколько ни пытайся закрывать на это глаза, но факт остается фактом, что и в тот вечер, и во все остальные вечера пришли – прошу прощения – съехались исключительно те, в чьих шкафах имелись не единственный фрак и не единственное шиншилловое боа.

Общеизвестно, что чрезмерное богатство может вызвать в психике его обладателя необратимые и – с точки зрения тех, кто живет трудом своих рук, – неблагоприятные изменения.

Этим я пыталась объяснить себе какую-то удушливую, тяжелую атмосферу, царящую в зале. «Да, эту публику не расшевелить», – сказал бы артист, глядя на зрителей сквозь дырочку в занавесе.

Я не хочу тем самым утверждать, что песней по-настоящему интересуются только подростки, юношество. Нет, мне известно, что некоторые почтенные бабушки назубок знают список самых популярных песен. Но вряд ли кто станет возражать, что фестиваль в Сан-Ремо устраивается прежде всего с мыслью о пожилых дамах и господах, засыпающих при звучании более спокойных мелодий (возраст чаще всего прямо пропорционален содержимому кошелька). Доказательством тому были бесчисленные толпы молодых людей, осаждавших здание чуть ли не с утра до поздней ночи. Но войти внутрь у них не было прав. Билет на это представление стоит слишком дорого.]

Я передаю вам только мои личные наблюдения, которые хорошо было бы дополнить некими данными обобщенного, статистического характера. Ежегодно в Италии проходит значительное количество всякого рода фестивалей песни в различных регионах страны. В последние годы и у нас отмечается живой интерес к песне. Время от времени в нашей прессе можно встретить утверждения, что проблемы, связанные с песней, начинают уже разрастаться до масштаба национальных проблем и что в дискуссию включается всяк кому не лень, не имея порой для того надлежащих познаний. Вынуждена с сожалением констатировать, что у нас это выглядит весьма бледно по сравнению с Италией, и не только непосредственно после фестиваля, но постоянно, в течение всего года. Говорю «с сожалением», ибо общенародная любовь и интерес к пению очень привлекательны. Не знаю, чем это объясняется: прежде всего, видимо, скрепленной традициями музыкальной одаренностью итальянцев.

В отличие от самого музыкального поляка итальянец никогда не стыдится петь. Он поет охотно – и на работе, и на улице, и в магазине, и на трамвайной остановке. Песня помогает ему жить, облегчает контакты с людьми, смягчает стрессовые ситуации современной жизни. Помню, как довольно тучная матрона, подметая в гостинице коридор, звучным голосом распевала песню Джильоли Чинкуэти «Non ho l\'eta per amanti» («Я слишком еще молода, чтобы любить») или как два синьора, ожидавшие автобуса и познакомившиеся только минуту назад благодаря обмену суждениями о популярных мелодиях, наперебой восклицали: «А вы помните вот этот отрывок?» После чего один из них, с усиками, быстро положил свой портфель на землю, дабы жестом подчеркнуть тонкий нюанс.

Пластинки поступают в продажу сразу после окончания фестиваля. Штампуют их еще до его начала. В течение двух-трех дней на улицах можно услышать все фестивальные песни. Те из них, что легче для исполнения, звучат повсюду в первый же вечер.

Фестиваль будоражит не только событиями музыкального характера, но и фактами из частной жизни звезд, которые пресса безжалостно, я бы даже сказала – смакуя их, извлекает на свет божий и бросает на съедение читателю. При нехватке достоверной информации без всякого стеснения пускается в ход выдумка. Может показаться, таким образом, что фестивали организуются для широких масс. Но это чисто внешне. Музыкальность народа лишь средство для достижения цели. А цель эта – деньги.

Фестивали устраивают исключительно студии по производству грампластинок. Каждый исполнитель представляет какую-нибудь студию. Участие в фестивале обходилось в полмиллиона лир, а ныне даже в миллион. Никого не волнует ни сам исполнитель, ни качество песни, которая становится просто товаром, капиталовложением. Побеждает тот, кто больше вложит денег и сумеет наилучшим образом продать свой товар.

Как я уже упоминала выше, котируется только первое место. Может статься, что одна из песен, не вышедших в финал, будет потом самой популярной, но покупаются повсеместно все же пластинки с записями финальных песен и, уж без всякого сомнения, песня-победитель. Ее полагается иметь, ее полагается знать. То же было и на фестивале в 1967 году.

Нашему сопотскому фестивалю пошло бы на пользу, если бы уделялось больше внимания финансовой стороне дела, при сохранении высоких критериев искусства. Тем более что в условиях нашего строя исключается конкурентная борьба студий грампластинок. Борьба, в которой дозволены все приемы. Именно поэтому такие факты, как смерть Луиджи Тенко, возможны только там.

Первая часть фестиваля осталась позади. Началось томительное ожидание решения жюри. Из пятнадцати исполненных в тот вечер песен примерно половина должна была войти в финал и продолжать борьбу за вожделенное первое место.

Хорошим тоном считалось сократить время ожидания в казино, занявшись по возможности игрой. Общеизвестно, что условием участия в азартной игре является наличие платежных средств, и притом желательно солидных.

Правда, мое участие в фестивале стоило полмиллиона лир, но платила не я, a CDI, то есть Пьетро. Я же находилась на положении бедного родственника, который неожиданно приглашен на роскошный обед.

Тем самым я хочу сказать, что даже если бы я внезапно ощутила страстную тягу к азартной игре, то по вышеупомянутой причине не смогла бы сесть за зеленый столик. В результате не могу судить, верно ли передается в фильмах атмосфера игорных заведений.

Так что я попросила Пьетро отвезти меня в гостиницу. Кстати, и мое отношение к итогам фестиваля было несколько иным. В нем было больше, пожалуй, спортивного интереса. Я радовалась самой возможности участвовать во всемирно известном фестивале, услышать и увидеть многих звезд эстрады, съехавшихся сюда со всего света. Награда не была для меня вопросом жизни или смерти. Я с самого начала инстинктивно чувствовала, что в непрерывном столкновении интересов крупных фирм по производству грампластинок победа столь малозначительной студии, как CDI, вряд ли представляется возможной. Даже если бы исполняемую мной песню написал сам Орфей, одолжив мне вдобавок и свой голос.

Но для большинства участников решение жюри могло иметь существенное значение; вполне понятно, что, ожидая его, они очень волновались. Выход в финал означал повышение ставки за концерты, обеспечивал множество выгодных предложений, популярность, славу в течение целого года, вплоть до следующего фестиваля. А не войти в финал – значит получать более низкие, чем до той поры, гонорары, утратить популярность. Поэтому многие известные певцы вообще не принимают участия в фестивалях, предпочитают не рисковать. Поэтому на фестивальной сцене не соревнуются такие знаменитости как, например, Рита Павоне, Мина, Мильва.

После того как решение жюри было оглашено, Пьетро сообщил мне: «В финал мы не вышли, зато оказались в прекрасной компании». Никто из знаменитостей на этот раз в финал не вошел. У его черты остались: Далида, Дион Варвик, Конни Фрэнсис, Доменико Модуньо, а также «Сонни и Шер»…

На другой день, утром, ко мне приехал потрясенный Фред Бонгусто. «Случилось ужасное несчастье, – сказал он, рухнув в кресло. – Сегодня ночью, после решения жюри, Луиджи Тенко покончил самоубийством». Утренние газеты немедленно разнесли известие о его трагической смерти.

Луиджи, узнав, что его песня не вошла в финал, вернулся в гостиницу и выстрелил себе в рот. Далида, которая исполняла на фестивале эту песню, не найдя его среди тех, кто обсуждал решение жюри, бросилась в гостиницу, чтобы утешить друга. Она была первой, кто увидел его. Ее не могли вывести из шока и отправили в больницу.

Луиджи Тенко будто бы оставил письмо, в котором заявил, что он не хочет больше жить в таком несправедливом и гнусном мире. Раздались требования прервать фестиваль. Сан-Ремо кипел. Однако недолго. Фестиваль не только не прервали, но вскоре после похорон Луиджи, на которых присутствовало лишь несколько самых близких друзей, уже праздновалась свадьба Жене Питнея. Свадьба носила явно показной характер, и я не уверена, что этот брак не был заключен в рекламных целях. Пышный свадебный прием состоялся на яхте, так чтобы толпы людей ни на одну минуту не лишились возможности наблюдать увлекательное зрелище. И лишь красный цветок, лежащий на тротуаре перед афишей Л. Тенко, напоминал о трагической, безвременной его кончине. Луиджи Тенко написал музыку и слова песни «Ciao, amore, ciao». По мелодии и тексту это была одна из самых лучших, достойных награды песен – очень напевная, не банальная, с легко запоминающимся рефреном.

Я неоднократно ее исполняла. Она неизменно нравилась публике – вероятно, сама по себе, и это было памятью об авторе.

Год спустя я прочла интервью с Далидой и очень в ней разочаровалась. Появись это интервью сразу после смерти Луиджи, ее признания, которые могли вырваться в минуты отчаяния, вызванного гибелью любимого человека, были бы естественны и понятны. К сожалению, снабженное многочисленными снимками Далиды и Луиджи, описанием интимных отношений, которые соединяли их, это интервью прозвучало как чистая реклама. А ведь Далида пережила глубокое потрясение, депрессию, пыталась покончить с собой. Не выступала. Но когда о ней перестали говорить, она вынуждена была любой ценой вернуть себе внимание публики. Даже ценой личных и столь мучительных воспоминаний.

Мы не стали ждать окончания фестиваля. Пьетро предложил на другой день после обеда вернуться в Милан. По дороге туда мы завернули в маленький придорожный бар. Обслуживавшая нас девушка была в немалом затруднении, как умудриться подать нам заказанные блюда и в то же время не отводить глаз от телевизора – ведь подходил к концу второй день фестиваля.

Только добравшись до Милана, мы узнали в гостинице, что победили Клаудио Вилла – Ива Дзаникки.

До моего возвращения в Польшу мне предстояло осуществить три очень важных дела.

1. Участие в популярной телевизионной передаче «Семейные развлечения» («Ciocchi in famiglia»). Эту программу в Италии все очень любят и ждут, как у нас в Польше популярную передачу «Безупречная супружеская пара».

2. Собственная часовая программа по телевидению, в которой мне предстояло исполнить шесть песен и вместе с Доменико Модуньо объявлять номера других артистов: моими гостями должны были быть «Folk-Studio Singers», Фред Бонгусто и сам Доменико Модуньо.

3. Участие в развлекательной программе на швейцарском телевидении. Эту передачу предполагалось вести из телевизионного центра в Турине. Зося тоже поехала со мной в Турин, но цель ее путешествия ограничивалась в этот раз чисто дружеским присутствием, ибо снимать программу телевидение не разрешало. Так что Зосе пришлось удовольствоваться осмотром города.

Сценарий был несложным и представлял собой, попросту говоря, отдельные номера, связанные либо моим выступлением, либо диалогом с Доменико Модуньо. Текст, который я должна была произнести в течение этого часа, я получила перед самым началом съемок, так что ни о какой подготовке не могло быть и речи.

Но дублей из-за меня делать не пришлось – на мой взгляд, благодаря доброжелательной атмосфере, которую старались создать как режиссер со своим штабом ассистентов и помощников, так и операторы, ну и наконец, гости программы: Бонгусто, Модуньо, «Folk-Studio Singers».

С Доменико Модуньо мы не только вели диалог, но в одном месте даже спели дуэтом сицилийскую песенку, которой он меня перед тем научил в коридоре. Очень веселая, шуточная песенка о том, как вся семья любила есть цикорий. Модуньо держался очень непосредственно, раскованно, мило, по-товарищески – совсем так, как запомнился мне по фильмам и телевизионным передачам. Несмотря на то, что Модуньо – один из немногих певцов, которые на протяжении стольких лет занимают место в «первой десятке», он прежде всего нормальный, веселый человек. А уж потом – «звезда». При этом не только знаменитый певец и композитор, но и весьма популярный театральный и киноактер, создатель многих мюзиклов. К сожалению, мне не удалось увидеть нашу передачу, поскольку я была во время трансляции ее в эфир уже дома, но позднее узнала, что ее дважды повторяли по желанию телезрителей.

В передаче «Ciocchi in famiglia» я пела песню А. Бабаджаняна на слова Е. Евтушенко. Итальянский текст написал Энцо Буонассизи. Музыка Бабаджаняна настолько там понравилась, что синьор Буонассизи, потеряв от возбуждения сон, написал текст за одну ночь. Второй песней была «Зацвету розой».

Как я уже говорила, передачу «Ciocchi in famiglia» с нетерпением ждет вся Италия. Выступают две команды, состоящие из мамы, бабушки, дедушки и внука (либо внучки). Они соревнуются между собой, отвечая на вопросы, касающиеся различных сторон жизни. Но этим соперничество не ограничивается – необходимо еще выполнить ряд заданий и уложиться в отведенное время.

Уже само название передачи указывает на то, что речь идет о делах сугубо семейных. Помню, дедушке дано было задание исполнить песню, которую он когда-то пел под балконом бабушки, в то время молодой девицы. Дедушки обеих команд охотно приступили к своему заданию, вызвав на лицах своих избранниц – ныне уже бабушек – ту же умиленную и радостную улыбку, которая, вероятно, некогда освещала их юные лица.

В какой-то момент я почувствовала, что меня легонько дергают за косу. Обернувшись, увидела присевшего за моей спиной самого младшего участника соревнования. «Синьора, – шепотом спросил он, – скажите, пожалуйста, какой национальный польский танец – мазурка или полька?» Одним лишь ему известным способом шустрый паренек дознался о том, что может быть задан такой вопрос, и, защищая честь семьи, решил не пренебрегать никакими средствами, ведущими к победе. Вскоре его бабушка без запинки и с торжествующей улыбкой на устах отчеканила: «Польским национальным танцем, конечно же, является мазурка!»

После того как я исполнила свою песню, обе команды наградили меня горячими аплодисментами, а один из дедушек, сицилиец, сунул в руку цветок, добытый им где-то за кулисами. Потянув меня за собой в более спокойный уголок и оживленно жестикулируя, он весьма мило высказал мне свое одобрение: «Видите ли, синьора, нынче поют совсем по-другому, чем в наше время. Крик, нервный, громкий ритм заглушают мелодию и все то, что хочет высказать душа. А вы поете совсем так, как пели в те времена… Они были иными, но, поверьте, вовсе не такими уж плохими. У нас на Сицилии люди еще понимают, что значит настоящее пение, и умеют ценить этот дар небес. Непременно приезжайте к нам – будете нашим гостем». Несмотря на то, что из-за дедушки мне сократили время выступления, считаю услышанное от него самым приятным комплиментом, который был высказан мне в Италии.

Затем было получено приглашение принять участие в программе швейцарского телевидения – в числе других исполнителей песен на фестивале в Сан-Ремо.

В этой передаче я также пела песню А. Бабаджаняна и Е. Евтушенко «Не спеши» на итальянский текст Э. Буонассизи. Передачу снимали в Милане. Мы с Зосей в назначенный час явились на студию. В артистической уборной (здесь она была) мне показали несколько платьев, самых что ни на есть радостных тонов. Мне надлежало выбрать – ведь передача шла по цветному телевидению. Увы, все эти чудные платья оказались меньше на три размера. У меня были платья, но длинные, здесь же требовалось мини. Таким образом, пришлось мне выступать в своем светло-голубом. На репетиции его даже похвалили, но режиссер неожиданно начал как-то слишком внимательно приглядываться ко мне и делать вокруг меня все более сужающиеся круги.

«Ага, – изрек он наконец с облегчением, – теперь мне понятно. – Она не должна быть блондинкой в голубом платье. Поскольку уж платье останется это… сделайте из нее брюнетку… нет, – через минуту вынес он окончательное решение, – лучше рыжевато-каштановую». Ясно, что речь шла о парике. Со мной немало помучились, прежде чем парик удалось натянуть на мою голову и затолкать внутрь довольно густые пряди светлых волос.

На этот раз Зосе было позволено снимать меня в уборной. Съемочная площадка продолжала оставаться под запретом. Но мучения с париком были увековечены, как и мое полное преображение. Должна признаться, что я себе в новом виде понравилась, и не только в связи с цветом парика, но главным образом потому, что волосы на нем были совершенно прямые, о каких я могла только мечтать.

Декорации привели нас с Зосей в глубокое изумление. Мне в определенный момент следовало дойти до огромных подушек, словно взятых напрокат из балета «Бахчисарайский фонтан», присесть на них и допеть песню до конца. Возле меня должен был танцевать мальчик. Пускай бы уж были и эти подушки, и мальчуган, который, кстати, хорошо исполнял ультрасовременный танец… «Погляди-ка назад, – воскликнула Зося. – Что бы это могло значить?» И в самом деле! Фон состоял из гигантского портрета Евтушенко в окружении афиш, соотнесенных с революцией 1905 года. Мы не усмотрели в том никакой логики, да и сам создатель этого эпохального творения в ответ на наш вопрос тоже ничего не смог объяснить!

По возвращении в Польшу мне пришлось переболеть всеми – затаившимися во мне – простудными заболеваниями (да, да), которые после нервного напряжения наконец дали о себе знать. Когда человеку просто некогда болеть, ему удается действительно отложить болезнь, но, увы, всего лишь на какое-то время. Едва напряжение хоть чуточку спадет – расплата наступает незамедлительно. Сваливаешься и уже послушно лежишь, не вставая.

Впрочем, Пьетро постарался, чтобы я не скучала. Вскоре я получила комплект записей неаполитанских песен в исполнении Муроло. Целый альбом из восьмидесяти песен! Мне надо было выбрать двенадцать, самое большее тринадцать – для моей запроектированной долгоиграющей пластинки. Больше обычно не умещается. Записать их предполагалось во время моего следующего приезда в Италию.

Взяв в руки превосходный альбом, я в первую минуту очень обрадовалась. Какое роскошное издание! Каждая пластинка в отдельном футляре, открывающемся наподобие книги. На лицевой стороне – фотографии прежних исполнителей, а также полный перечень текстов на неаполитанском наречии и краткий их перевод на литературный итальянский язык. Обложки украшены репродукциями известных картин итальянских художников, порой – прекрасными видами Неаполя и его окрестностей.

Когда первая радость миновала, я принялась внимательно прослушивать пластинки. Спустя некоторое время пришлось сознаться, что мне нравится слишком много песен. На листочке, где должна была быть выписана пресловутая дюжина, фигурировали почти все песни. «Ну ничего, – подумала я. – Видно, мне они «примелькались». Привлеку-ка я к этой работе своих знакомых».

Таким образом, мои гости хитростью оказывались втянутыми в это ответственное дело. Но поскольку никто не располагал временем, достаточным для прослушивания всех восьмидесяти песен, я вынуждена была сама сделать выбор. В конечном итоге остановилась на двадцати песнях, из числа которых необходимые двенадцать выбрала с помощью музыкального руководителя CDI – Ренато Серио.

В Италию я приехала на этот раз в июле – наконец-то хоть не буду мерзнуть!

Сначала я должна была принять участие в фестивале неаполитанской песни, а потом записать в Неаполе свой первый долгоиграющий диск с неаполитанскими песнями.

В Варшаве лето в том году было довольно жарким. Но, приземлившись в Миланском аэропорту, я сразу ощутила принципиальную разницу – казалось, что находишься в исправно действующей… римской бане. И на все время моего житья здесь не предвиделось ничего иного. Уже на другой день по прибытии я осознала, что акклиматизация не является просто термином, изобретенным учеными. Под душем в гостиничном номере я чувствовала себя еще довольно терпимо, но мое самочувствие резко ухудшалось, когда все-таки наступала необходимость что-нибудь надеть – даже в легком летнем платье было жарко, как в тулупе.

Маленькая тесная комнатка, идет музыкальная репетиция… Здесь дошло до того, что я ощутила странное сердцебиение и начала задыхаться. Вентилятор приносил облегчение, лишь когда дул прямо в лицо – вне этой струи было душно и как-то липко. Влажность воздуха в Милане повышенная. При таких климатических условиях нельзя работать с полной отдачей. В душе я склонна оправдывать непреодолимое отвращение итальянцев к тому, чтобы сделать какое-либо дело сегодня. «Зачем обязательно сегодня? Завтра наверняка будут более благоприятные условия…»

Однако тональность неаполитанских песен надо было выверить как можно быстрее, чтобы Ренато успел их аранжировать. Через несколько дней мы должны были уже вылететь в Неаполь.

Поскольку во время моих предыдущих визитов в Италию у меня, собственно, совсем не было свободного времени, я подумала, что настала пора осмотреть город и… осуществить одно свое заветное желание. Должна признаться, что я неизлечимая киноманка. В театр всегда хочется идти с кем-нибудь, а в кино я чаще бегаю одна. Кино – рядом, стоит лишь подойти к кассе, купить билет и… можешь исчезнуть в темном зале, не привлекая любопытных взглядов. Дома подобные «вылазки» я практиковала довольно часто.

Итак, я дождалась вечера, когда зной хоть немного спадет, и отправилась в кино. Кинотеатр находился неподалеку, но даже и этого небольшого расстояния оказалось достаточно, чтобы подрастерять охоту и пасть духом. Однако я героически добралась до кассы (в Италии с билетами чудесно, никогда нет никаких очередей) и вскоре заняла место в почти совсем свободном ряду. Я специально выбрала пустой ряд, дабы никому не помешать, не заслонять экрана… Ряд был последним.

Сеансы в этом кинотеатре шли один за другим, без перерыва. Купив один билет, можно было посмотреть один фильм несколько раз. Неизвестно, может, и я совершила бы такое «преступление»: это был замечательный французский фильм «Мужчина и женщина», хорошо теперь известный и у нас, в Польше.

Но мне не пришлось преступать приличия и, что еще хуже, не пришлось досмотреть фильм до конца. О нет, я не сразу дезертировала. Сначала я пересаживалась с места на место и даже с одного ряда на другой, но для настоящего донжуана ни смена кресла, ни смена ряда не являлись препятствием. Напротив – отпор со стороны «объекта», затрудняющий дело, лишь разжигает мужское самолюбие. «Какого черта, ведь пришла же одна на вечерний сеанс! Так в чем же дело?» – изумлялись, вероятно, местные донжуаны.

Я все же посмотрела эту прекрасную ленту. На другой день синьора Ванда Карриаджи предложила мне сходить на этот фильм. Пригласила также и к себе. Синьора Ванда – очень маленькая и худенькая, так что я в шутку называла ее «La mia piccola mamma» (моя маленькая мама. – Ред.).

Настал день вылетать в Неаполь.

В аэропорту я стала свидетельницей великолепной сцены, словно перенесенной сюда из итальянской комедии. К билетной кассе подошла пышнотелая молодая синьора, имевшая, как потом оказалось, хорошо поставленный голос. В одной руке она держала внушительный чемодан, другой обнимала двух мальчиков дошкольного возраста. Поставив чемодан и вооружившись обольстительнейшей улыбкой, синьора попросила билет до Неаполя – себе и своим «усталым малюткам».

Билетов не было (наверняка об этом было известно с самого начала). Синьора выразила безграничное удивление, но решила не сразу пускать в ход свой последний козырь. Она улыбалась, просила, воркующим голосом убеждала, что ей очень-очень надо, но кассир оставался беспристрастным – на него не действовало завлекательное колыхание бедрами, предваряющее каждую фразу. Сравнительно мало (пока что!) был он обеспокоен и судьбой «бедных деток».

Но время шло. Взглянув на часы и сочтя, что метод мирных переговоров себя не оправдал, дама перешла в настоящую атаку. Ее громкий, звучный голос раздавался на весь зал (итальянцы не только музыкальны, но в массе своей имеют хорошо поставленные голоса).

Теперь, вся красная, возмущенная мать набросилась на кассира как львица, упрекая его в бессердечии, в том, что он намеренно лишает бедных, беззащитных детей отдыха (в особенности целительного йода). Говоря, а точнее, выкрикивая это, она так крепко прижимала к себе ребятишек, что они в результате разволновались и подняли неистовый рев.

Итальянцы невероятно чувствительны ко всему, что касается детей, и мамаша это, без сомнения, учла. Вокруг наших героев немедленно образовалась толпа; никто толком не знал, в чем дело, но все мигом поняли, что в отношении детей проявлена несправедливость. Вспотевшая синьора заканчивала третий акт своего представления, видя, как кассир никнет на глазах, хватается за голову и жаждет лишь одного – чтобы это поскорей кончилось.

Вскоре я сидела в самолете, который должен был доставить меня в Неаполь. Синьора с мальчиками тоже была здесь.

В неапольском аэропорту нас встречал (я летела, естественно, в сопровождении Рануччо) композитор, автор песни, которую мне предстояло петь на фестивале. С ним была его жена, молодая, красивая женщина – мать довольно большого количества детей: не то семерых, не то девятерых. Впрочем, если я допустила неточность, то за истекшее время она наверняка уже исправлена – в большую сторону.

С гостиничного балкона открывался вид на море – настолько чудесный, что даже американский авианосец, маячивший на горизонте, не мог вполне подавить моего восторга.

На следующий день я записала на пластинку свою фестивальную песню. Оказалось, что XV неаполитанский фестиваль планируют провести прежде всего как телевизионное зрелище, и в этом качестве он должен быть безупречно отработан в соответствии с утвержденным сценарием. Таково было решение организаторов. Каждый из трех вечеров должен был проходить в иной местности – не перед залом с публикой, а – в зависимости от «фотогеничности» пленэра – либо в прекрасном старом саду, либо во дворце, почти без публики, с учетом единственно интересов телезрителей.

Но все эти старые дворцы и сады – невинная затея в сравнении с главным требованием организаторов фестиваля. Впервые все фестивальные песни должны были исполняться под фонограмму.

У меня вообще не укладывается в голове мысль, как можно проводить фестиваль путем прослушивания песен, звучащих в записи, предварительно созданной в студии. Ведь при этом совершенно исключается непосредственное общение с публикой, творческий подъем певца, который мобилизует все свои возможности, чтобы показать себя с самой лучшей стороны.

В студии никогда не запишешь песню так, как удается исполнить ее перед публикой. Спортсмены, к примеру, когда трибуны пустуют, показывают более низкие результаты.

И такое новшество было введено на фестивале в Неаполе – здесь, где всякий вкладывает в пение всю душу и дарит ее публике вместе с мелодией!

Очень негативно оценили новшество и сами неаполитанцы. «С тем же успехом можно вынести на эстраду проигрыватель, поставить пластинку, а певец волен отправиться куда-нибудь посидеть за стаканчиком вина», – услышала я горький комментарий продавца газет.

Что ж, замечание вполне справедливое. Однако, невзирая на проявленное жителями Неаполя недовольство, все шло в соответствии с утвержденным планом.

Первый концерт состоялся в Сорренто.

Я в тот вечер не пела и могла смотреть передачу из Сорренто по телевизору.

Накануне мы на небольшом пароходике добрались до острова Искья, откуда должен был транслироваться второй фестивальный концерт. От пристани до отеля Пунто Молино крутыми улочками нас доставил в своей повозке энергичный черноволосый парнишка. Повозка его напоминала один из вагончиков детской железной дороги, какие встречаются в веселых городках, устроенных для детей.

Мы высадились перед зданием странного вида – в форме высокой круглой башни, расположенной посреди чудесного сада с большим бассейном. Это была наша гостиница. Примерно так рисовалась мне башня из сказки Андерсена о принцессе, у которой была столь длинная коса, что она с успехом заменяла принцу… лифт.

Дворец-отель оказался внутри оборудованным с большим вкусом. Небольшие комнаты обставлены темной мебелью в старинном стиле, люстры – со свечами… В холле, где можно было побеседовать или сыграть партию в бридж, высились растущие в кадках и живые, свежесрезанные цветы. Я подчеркиваю это обстоятельство, ибо чаще видела цветы искусственные – сделанные весьма умело, но навевающие тоску. Одна стена была целиком выполнена из особого стекла, позволявшего видеть все, что происходит снаружи, но самому оставаться невидимым.

В этом-то холле я сидела вечером и смотрела передачу первого концерта из Сорренто. Виллы, на которой происходило действие, не было видно, но, судя по роскошному окружающему ее парку, в котором «гуляли» певцы, она была не менее великолепна.

На следующий день начались репетиции. Публику составляли только те люди, которые сопровождали исполнителей. Ибо у каждого был спутник – у кого жена, у кого муж, друг, подруга или… даже несколько подруг. Прибыл также и Модуньо со своей очаровательной женой.

Хотя… была все же и публика – ребятишки. Они сидели на крышах соседних домов, плотной толпой сгрудились у ворот сада. За ними виднелась группа пожилых женщин.

После обеда выдалось несколько свободных часов. Я отправилась на берег моря – хоть немного подышать свежим воздухом и передохнуть после репетиции. Не успела оглянуться, как меня плотным кольцом окружила детвора. Тут были несколько подростков, малолетки и даже один ползунок, который лишь некоторое время спустя присоединился к обществу.

Дети во всем мире одинаково прелестны. Их интересовал фестиваль, его участники. При этом они проявили большую осведомленность – им, к примеру, было известно (из газет), что я – полька, ибо впервые в истории неаполитанских фестивалей в этом фестивале принимала участие иностранка, полька.

Они хотели знать, как далеко от Искьи находится моя страна, что это за страна и есть ли там такое же теплое море. Они дотрагивались до моих волос и, причмокивая, удивлялись – настоящие! «И у меня точно такие, правда?» – спросила веснушчатая девчушка, приложив к моей косе кончик своей огненно-рыжей косички. Конечно, маленькая кокетка отлично понимала, что она тут в этом смысле единственная, поскольку все остальные головки были черные как смоль. Потом, когда мне пришло время уходить, они проводили меня до самых ворот и, прощаясь со мной (я всем по очереди пожала перепачканные чернилами руки), громко желали мне успеха.

Я успешно вышла в финал, и на другой день утром мы уже плыли обратно в Неаполь. Последний фестивальный вечер должен был состояться в огромном парке, окружающем виллу Флоридиана.

На этот раз публики собралось порядочно. Приехало также несколько знаменитостей. Помню, конферансье объявил, что среди присутствующих находится известный киноактер Витторио Гассман. Гассман привстал, с улыбкой раскланялся. Затем начался концерт.

На XV фестивале неаполитанской песни неожиданно победил Нино Таранто, актер старшего поколения, который не столько спел, сколько станцевал шуточную песенку.

Неаполитанцы, предпочитающие скорее лирические, мелодичные песни, в которых поется главным образом о любви, о море и синих далях, с неудовольствием восприняли решение жюри.

Чувствую себя обязанной отметить, что выступление первой польки на неаполитанском фестивале снискало признание. Доказательством тому были многочисленные рецензии, где с похвалой говорилось о моем «истинно неаполитанском» стиле исполнения, а также – к великой моей радости и гордости – о «безупречном акценте прирожденной неаполитанки». Композитор и автор текста, сопровождавшие меня все время, пока продолжался фестиваль, тоже были довольны, что вручили мне свою песню.

Композитор, синьор Дженайо Амато, пригласил нас к себе домой – торжественно отметить наши достижения. Я с теплым чувством вспоминаю часы, проведенные в доме гостеприимных супругов Амато.

Сначала гостям представили всех детей по очереди – от самого маленького, еще грудного малыша, который всего лишь две недели назад осчастливил мир своим появлением на свет, до самой старшей, двенадцатилетней девочки. Несмотря на то, что половина из них еще не вполне научились ходить, с первого взгляда было заметно, что в семье царят мир и согласие. Старшие дети без понуждения опекали младших, которые, отлично зная свои права и привилегии, тем не менее, ими не злоупотребляли.

Потом был накрыт огромный стол, и гости принялись уничтожать очень вкусные блюда, приготовленные по рецептам местной кухни. За десертом еще раз возникла бурная дискуссия на тему прошедшего фестиваля.

Вскоре по возвращении в гостиницу Пьетро вместе с отцом покинули Неаполь. Синьора Ванда в этот раз не приехала на фестиваль: она неважно себя чувствовала. Я осталась в Неаполе в обществе только что прибывшего сюда Ренато Серио.

Ренато за это время успел закончить аранжировки, и теперь мы с ним могли приступить к записи на пластинку ранее отобранных неаполитанских песен в сопровождении неаполитанского оркестра с типичным для него составом инструментов.

Поскольку я всегда предпочитаю присутствовать при создании музыкального фона, я уже на другой день утром сидела в душной студии. Запись тянулась долго – как я уже говорила выше, южане не признают спешки. А жара стояла невыносимая. Через несколько дней такой работы у меня начались неприятности с сердцем. Я решила немного поберечься и следующий день провести на свежем воздухе, в особенности потому, что через день мне уже предстояло петь, а это требовало в той обстановке огромных усилий.

На крыше гостиницы был бассейн, где можно было немного охладиться, подышать воздухом, полежать в тени под тентом. К счастью, здесь почти никого не было.

Чувство одиночества, тоски по близким, овладевает мной на чужой земле с первого же дня и усиливается со временем. Я уже довольно долго находилась в Италии и все более остро ощущала свое одиночество, особенно здесь, в Неаполе, где я не могла даже позвонить синьоре Ванде.

Я лежала на каменных плитах, обрамлявших бассейн, и загорала – впервые с тех пор, как приехала в Италию. Раньше такого случая не подворачивалось, да и времени не было. На теплое голубое море взирала, как лисица на виноград. Ни разу мне не довелось в нем искупаться.

Внезапно кто-то не слишком уверенно дотронулся до моего плеча и детским голосом по-английски позвал: «Посмотри-ка, что у меня есть!»

Возле меня присел на корточки светловолосый малыш с такими синими глазами, словно это были частички неба. Минуту спустя подбежала мать и, извинившись, хотела увести своего общительного сына. «Бобби, зачем ты мешаешь даме?» – укоряла мама, таща Бобби под свой зонт. Но Бобби желал непременно показать мне свои сокровища – машинки – и вскоре уже снова сидел рядом со мной. Мы с ним разговорились. Бобби шел третий годик, он сильно шепелявил, так что мне приходилось довольно часто обращаться к его матери с просьбой перевести его слова. Потом мать Бобби отправилась в ресторан обедать – одна, поскольку Бобби с ревом отвоевал себе еще час – поиграть с «хорошим парнем». Мы сошли с ним в воду и там весело плескались при полном взаимопонимании.

В итоге не только Бобби был счастлив, но и я вернулась с крыши в номер в приподнятом настроении.

В тот день оркестр закончил запись фонограммы, и с завтрашнего дня можно было начать записывать песни. Время, которое было куплено у студии, истекало. Для того чтобы записать двенадцать песен, оставалось два с половиной дня. Этого должно было хватить. Я приходила немного пораньше, чтобы воспользоваться помощью, которую оказывали мне владелец студии, его жена и прежде всего портье – эти славные люди поправляли мое произношение. Они делали это очень охотно, искренне радуясь каждому верно произнесенному мной слову. Даже водитель такси, в котором я ехала на студию, узнав о моих занятиях, тут же принялся посвящать меня в тайны неаполитанского диалекта.

Пластинка была напета в рекордный срок. Владелец студии, известный неаполитанский певец Аурелио Фиерро, одобрительно посмотрел на меня и заявил, что в его студии такого еще не случалось.

Похудев на несколько килограммов (в студии было жарко и душно, как в центре джунглей, поскольку нельзя было пользоваться вентиляцией из-за необходимости соблюдать абсолютную тишину), уставшая до предела, но зато очень довольная, я на следующий день в пять часов утра выехала обратно в Милан. Возвращалась одна, так как Ренато отправился домой поездом. Я покидала Неаполь без сожаления, хотя некоторые люди готовы отдать жизнь за томер, чтобы взглянуть на этот город. («Увидеть Неаполь – и умереть!»)

В Милане меня ожидала награда за неаполитанские муки в виде приглашения в польское консульство на празднование Дня национального возрождения. Я была необыкновенно этому рада.

Срок моего пребывания, правда, уже перевалил за половину (я еще никогда не жила за границей дольше двух месяцев), но я уже очень скучала. Теперь я возрадовалась, что смогу поговорить обо всем, что близко сердцу, без натянутости, по-польски. Кто сам не испытал, тот не поверит, как трудно жить среди чужих людей, не слишком хорошо зная их язык. Да, я «справлялась», но быть целый день в непрестанном напряжении! Я вникала в смысл того, что мне говорят, соображая одновременно, как правильно построить ответную фразу.

Какое облегчение доставляла мне одна только мысль об этом приеме, где все слова будут ясны, понятны, известны!

Я вымыла голову, «навела красоту», даже надела клипсы, хотя они немного прищемляли уши, и поехала в консульство. Размещалось оно в прекрасном дворце. Будто сквозь сон вспоминаю подъезд, лестницу, мозаичные полы, старинную мебель. Там было прекрасно, как… В музее. С некоторым изумлением я обнаружила, что там и сям в антикварных креслах и на антикварных кушетках сидят гости, но раз уж пан консул это им позволил, то и я вскоре оказалась сидящей, нога на ногу (новые туфли!), в кругу польских инженеров из Варшавы, которые приехали в Италию в связи с передачей нам лицензии на «Фиат». Инженеры тоже были рады случаю совместно отметить праздник – они даже приехали ради этого из Турина.

Все гости получили прекрасные памятные медали, изготовленные в честь открытия Института польско-итальянских отношений. Потом провозглашалось много тостов, среди которых чаще других слышен был тост за возвращение домой.

Я подметила, хотя специально эта проблема меня и не занимала, что гости-итальянцы часто отказывались от отечественных вин в пользу нашего коньяка и «чистой выборовой». Довольная, в приподнятом настроении и с книгами, которые одолжила мне жена представителя нашей авиакомпании, вернулась я в гостиницу. Это был самый приятный день за время моей жизни в Италии.

У меня выдался краткий отпуск, главным образом потому, что менеджер не справился вовремя со своими задачами. Запланированные выступления (наконец-то я должна была начать концертировать и зарабатывать деньги) попросту отложили на три недели по причинам, «ни от кого не зависящим». Я очень охотно согласилась съездить на эти три недели домой. Стоимость моего проживания в Италии более или менее равнялась стоимости билета в Польшу и обратно. Три недели дома промелькнули как один миг!

Возвращаясь в Милан, я уже знала, что мне предстоит цикл концертов, организованных редакцией газеты «Унита», а также участие в трех телевизионных программах. Недолго передохнула в отеле; затем позвонил Ренато, чтобы договориться, когда назначить репетиции с оркестром.

Мы определили, какие песни я буду петь, и в какой очередности. Ренато, как пианист, должен был выступать со мной в концертах и руководить местными оркестрантами.

До предполагавшейся серии концертов мне предстояло получить награду «Oscar della simpatia», присуждаемую ежегодно в Виареджо самым обаятельным, самым лучшим исполнителям. Торжественная церемония вручения «Оскара» соединялась с концертом, на котором лауреаты выступали перед многотысячной публикой.

Ренато отправился к своим родителям, чтобы на время концертирования взять у них машину – красный «Фиат» новой модели.

Мы выехали из Милана в направлении Виареджо. Ренато не принадлежал к числу расточительных людей. Довольно скоро я заметила, что мы уже едем не по автостраде, что дорога становится все круче и разнообразней, то огибая пропасть, пробираясь через густой лес, а порой едва не задевая какие-нибудь хозяйственные постройки. Ренато избегал необходимости платить за проезд по автостраде, выбрав более длинную, окружную, но бесплатную дорогу, доставляющую массу дополнительных эмоций. Около полудня, когда мы миновали предгорье, начали возникать странные явления, сменявшиеся в удивительном темпе. Сперва скрылось хорошо до тех пор припекавшее солнце, небо затянула свинцово-серая мгла, которая стремительно сгущалась, отчего все вокруг потемнело, так что Ренато вскоре пришлось включить фары. Мы все еще ползли по крутой горной дороге, когда внезапно хлынул дождь вперемешку с крупным градом.

Спустя короткое время с отвесного склона на дорогу ринулись мутные, с примесью коричневой земли потоки необычайной силы. Перепуганный Ренато остановил машину на повороте возле толстого каменного барьера, отделявшего дорогу от «достаточно внушительной пропасти».

Град так сильно барабанил по ветровому стеклу, что оно не выдержало и треснуло. Машина, хотя и новая, оказалась негерметичной – сквозь щели в крыше и окнах просочилась вода. Нас, по всей вероятности, смыло бы «на этаж ниже», если бы не стена, к которой приткнулась наша машина.

«А не лучше ли было бы заплатить там, внизу, небольшую плату за проезд по автостраде?» – подумала я, но вслух ничего не сказала. Мужчина, у которого поврежден «Фиат», и без того чувствует себя самым несчастным человеком на свете.

Когда страшный ливень несколько унялся, а бурлящие реки превратились в анемичные струйки, Ренато решил продолжить наше путешествие. Мы двигались очень медленно, вокруг было мокро и скользко, а в довершение зла мешал плотный туман. Но чем дальше мы ехали, тем явственней он редел; небо светлело. Но вот горный хребет остался позади, и перед нами распростерлась плоская равнина. Солнце тут снова палило вовсю, а от пронесшейся бури не осталось следа. Конечно, ведь здесь, внизу, никакой бури вовсе и не было, даже капли дождя не упало с незамутненных небес. Курортники, довольные, загорелые, возвращались с пляжа. Контуры гор уже тонули в сумерках, когда, едва держась на ногах, мы добрались наконец до того места, где назавтра должен был состояться концерт.

У Ренато не было сил, чтобы провести репетицию с оркестром. Мне пришлось удовлетвориться обещанием, что репетиция будет завтра, непосредственно перед концертом.

Эту ночь я спала плохо. Ренато, по-видимому, тоже.

На другой день мы благополучно провели репетицию с четырьмя местными музыкантами. Я должна была спеть песню «Если ты полюбишь меня» и свою песню, исполненную на неаполитанском фестивале.

Примерно около девяти часов амфитеатр под открытым небом уже заполнился людьми. Начался длинный, трехчасовой, концерт. Выступали не только лауреаты. Лауреаты выходили на сцену последними, и концерт заканчивался торжественным вручением награды. Статуэтка представляла собой отлитую из бронзы девушку с гитарой на черной подставке из гранита.

Ночи там очень холодные, так что я опять жутко продрогла.

Среди получивших «Oscar della simpatia-67» были Катарина Валенте, Адриано Челентано, Рокки Робертс. «Оскар» был вручен также нескольким актерам театра и кино.

Для меня это выступление явилось генеральной репетицией перед моими сольными концертами. Я уже знала наперед, что они пройдут хорошо, так как публика в Виареджо принимала меня исключительно тепло. Скромность не позволяет мне сказать – восторженно.

Однако нашелся некий господин – конферансье, который несколько омрачил мою радость на этом концерте. Господин сей вообще недолюбливал женщин, и, когда ему приходилось объявлять певицу, он делал это неохотно, холодно, я бы сказала – лишь «по долгу службы». Если же «виновная» осмеливалась при этом быть выше его ростом, господин конферансье считал данное обстоятельство личным оскорблением и мстил.

Он таким образом объявил мой номер, что я даже растерялась, но вынуждена была взять себя в руки и петь. Когда я закончила, конферансье вышел на сцену и, присев возле меня на корточки, задрав голову, с шутовской миной спросил: «Ну а теперь скажите нам, сколько в вас метров». Я ответила ему внешне спокойно: «Сколько метров – не имеет значения. Важно, что я, безусловно, выше вас». Веселый смех зрительного зала вознаградил меня за перенесенную обиду.

Как я могла заметить, ни один из получивших премию не произнес ни единого слова благодарности. Просто с улыбкой кланялись публике. Я решила произнести «речь». Конечно, на итальянском, мысленно составив несколько фраз. Звучало это примерно так: «Добрый вечер, дамы и господа! Сердечно благодарю за присужденный мне приз. Я очень радуюсь этой награде, но одновременно хочу заметить, что все зависит от вас, от публики. Для вас мы поем и без вас существовать не можем. Я посвящаю мои песни вместе с моим «Оскаром» тебе, дорогая публика».

Миновало несколько дней, которые Ренато провел в родном доме, находившемся довольно далеко от Милана. Ко дню первого моего концерта он вернулся в Милан на том самом красном спортивном «Фиате». Заехал за мной в гостиницу, и вот, пробравшись через забитый пешеходами и машинами центр города, мы очутились, наконец, на автостраде, ведущей к Форли, где мне предстояло петь на празднике коммунистической прессы. Увы, горький опыт предыдущего путешествия быстро выветрился из памяти Ренато. Вскоре мы уже свернули на «более разнообразную дорогу», как заявил Ренато в ответ на мой вопросительный и не лишенный укора взгляд.

От Форли, где состоялся мой первый и единственный концерт, у меня осталось самое приятное впечатление. Это маленький городок, расположенный в гористой местности. Мы добрались туда к вечеру, после многочасовой езды в машине. Петь я должна была лишь около полуночи, так что мы отправились поужинать, а потом хозяйка гостиницы провела меня в комнату, где я могла подготовиться к выступлению. Поскольку и на этот раз я оказалась одетой весьма легко (не люблю одеваться тепло, потом каюсь), а концерт проходил на открытом воздухе, она одолжила мне свою большую, теплую шаль. На площади были поставлены столики, стулья, скамейки, обращенные к маленькой, временной эстраде, где с трудом размещалось пятеро музыкантов и солистка с микрофоном. Центр площади оставался свободным, служа местом для танцев. Между деревьями в разных направлениях были натянуты бечевки, унизанные разноцветными фонариками.

На концерт пришли и стар и млад. Если уж – по причине почтенного возраста – не ради танцев, то хотя бы посмотреть, посмеяться. Мне очень по душе такого рода выступления, на которые являются представители всех поколений. Бабушка и внучка надевают свои лучшие платья и вместе отправляются на площадь поразвлечься.

Мне предстояло исполнить двенадцать песенок, «вплетенных» в венок танцев. Когда я начала петь, танцы прервались, пары останавливались – нередко в той позе, в какой застали их первые звуки. Все лица повернулись ко мне.

Я не обиделась бы, если бы они продолжали танцевать. Для Италии это естественно – здесь песня воспринимается прежде всего как танцевальная мелодия. Концерты редки, их заменили ныне телевизионные передачи.

Но они слушали. Молодежь сгрудилась у эстрады – и тут начался «концерт по заявкам». Просили исполнить песни фестиваля в Сан-Ремо. Я знала несколько песен, среди них «Ciao, amore» Л. Тенко, которую также спела, а припев «Ciao, amore, ciao…» все пели вместе со мной.

Я была очень довольна своим первым концертом. Ближе узнала публику. Увидела ее реакцию на мое пение. На душе было хорошо, легко, радостно. Возникла уверенность, что так будет везде, что мне нечего опасаться!

Очень приятна была дружелюбная атмосфера, в особенности непосредственный контакт с публикой. До той поры я никогда не вела сама свой концерт. Здесь же мне приходилось объявлять свои песни, кратко их переводить, если песня пелась не по-итальянски, отвечать на вопросы. Когда я выздоровею, я попытаюсь на своем первом концерте в зале Конгрессов не ограничиваться одним пением.

Перед моей поездкой в Форли Пьетро сказал, что скоро мне предстоит еще раз отправиться в Неаполь, чтобы принять участие в открытых концертах.

«Обстановка, в которой ты будешь петь, неповторима. Концерт проходит попросту на одной из больших площадей в центре города. Люди замедляют шаг, забывают о спешке, ибо все это утрачивает смысл перед лицом такого важного события, как песня. Награда символическая – ключи от города Неаполя, которые ты непременно получишь».

То был отзвук моих выступлений с неаполитанскими песнями.

Меня очень привлекала перспектива такого «уличного пения», особенно потому, что на этот раз я должна была петь не под фонограмму, а непосредственно перед людьми, которые сами всю жизнь поют и являются справедливыми и объективными судьями.

Концерт закончился около часу ночи. Мы вернулись в гостиницу. Я устала. Ренато тоже был очень утомлен, ибо – как сам признался мне – накануне ночью ездил в Швейцарию и поэтому не сомкнул глаз. Он даже угостил меня швейцарским шоколадом и показал папиросы, которые были, кажется, лучше итальянских и… дешевле.

Из Швейцарии он вернулся домой уже под утро, после завтрака отправился за мной в Милан, и мы вместе приехали в Форли. Далее – репетиция, долгое ожидание, наконец, сам концерт. Так что устал он страшно, несмотря на свои двадцать лет. Тем не менее отказался от возможности переночевать в гостинице в Форли, где нам были приготовлены две комнаты. Жаль было не использовать оплаченные номера в Милане…

Я сложила вещи, с благодарностью вернула хозяйке шаль и села в машину.

Сначала мы ехали улицами спящего городка, потом Ренато все же остановил свой выбор на автостраде.

Так будет быстрей, довольно резонно рассудил он.

В дальнейшем именно это решение оказалось спасительным.

На автостраде рано или поздно должны были заметить, что произошла катастрофа, и оказать помощь, в то время как на другой, менее оживленной, дороге никто не помешал бы мне спокойно перенестись в мир иной. Важным это оказалось только для меня, так как Ренато получил перелом кисти и ноги. Конечно, очень больно, но, к счастью, от этого не умирают.

Итак, мы ехали по автостраде. Я много и громко говорила, не слишком даже себя к тому принуждая, поскольку вызванное концертом возбуждение держится обычно еще довольно долго. Часа два после выступления я не могу расслабиться, не способна заснуть. Думала также, что тем самым не дам задремать Ренато, и мы благополучно доберемся до Милана. Но двадцатилетний организм усталого юноши, очевидно, стремился устранить все, что мешало ему уснуть и таким путем восстановить жизненные силы. Внезапно нас несколько раз подбросило, как если бы машина нарвалась на ухабы, вместо того чтобы скользить по гладкому, как зеркало, шоссе. Затем наступила тьма и тишина.

Однако до того я успела осознать грозящую нам опасность – скорее инстинктивно, ведь на размышления не было времени. Все свершилось за какую-то долю секунды. Я ощутила – отчетливо это помню – панический ужас при мысли о том, что могу заживо сгореть в машине.

Как раз неделю назад я прочитала сообщение о жуткой смерти французской актрисы, одной из знаменитых сестер Дорлеак. Она погибла в горящей машине. И хотя я никогда не испытывала страха во время езды в машине (равно как болтанка в самолете скорее меня забавляла), с того момента, как в прессе была опубликована эта страшная заметка, я начала опасаться. Чувство охватившего меня в ту минуту ужаса помню очень хорошо.

Катастрофа произошла.

Утром нашу машину заметил ехавший по автостраде водитель грузовика. Она была разбита вдребезги, и лишь красный цвет кузова напоминал о ее былой элегантности.

Ренато не «вылетел» из машины, а я оказалась далеко от останков «Фиата», отброшенная какой-то страшной силой.

Вызвали полицию. Нас привезли в больницу. К счастью, я были лишена способности ощущать боль, холод сырой земли в канаве, трудности транспортировки.

Я получила возможность сделать недельный перерыв в своей биографии.

Состояние мое не являлось достаточно обнадеживающим, напротив, даже возбуждало худшие опасения. Единственное, что можно и нужно было сделать, так это влить в мои вены чисто итальянскую кровь, взамен той, которая почти полностью вытекла из меня в канаве. Исправить остальное пока было нельзя. Следовало подождать. Впрочем, долгое время было неясно, не выберу ли я «свободу», сказав своим спутникам по земному пути «адью».

Мою мать и моего жениха подготовили к этому возможному исходу Они получили визы и паспорта на выезд в Италию в течение одного дня. «Выдать немедленно, состояние безнадежное», – гласило официальное указание.

Они приехали, таким образом, на третий день, но я и не знала, что мои любимые люди сидят возле моей постели. На вопрос моей матери, останусь ли я жива, врачи ответили: «Мы делаем все, что в наших силах, но уверенности нет». Они действительно делали все, что в человеческих силах. Применяли новые лекарства, дежурили возле меня днем и ночью. Спасли мне жизнь.

Я лежала в трех больницах, но помню лишь одну, ту, где я пришла в сознание на седьмой день после происшествия. Кажется, я прореагировала на свет и боль и ответила на какие-то вопросы. Но, видимо, уверенность врачей в моем выздоровлении опиралась скорее на теоретические рассуждения. На практике же все выглядело иначе. Свою мать я узнала только с того дня, когда меня перевезли в следующую больницу.

А шли уже двенадцатые сутки.

От предыдущей больницы в памяти осталась только огромная палата с тяжелыми больными, привезенными прямо с места происшествия. Они плакали, стонали, кричали от боли. Я не запомнила ни одного лица. Даже лиц врачей, которые вели за мной непрерывное наблюдение, которым я обязана жизнью. Я знаю их фамилии, часто упоминаемые матерью, но, когда они пришли в клинику «Риццоли» навестить меня после операции, для меня это были лица чужих, незнакомых мне людей.

После того как отключили искусственное дыхание и с искусственного питания меня перевели на обычное, стало ясно, что кризис миновал. Теперь можно было перевезти меня в клинику «Риццоли» и там, дождавшись, когда окрепнет организм, подумать уже о «починке сломанной куклы», как в шутку говорила мама.

В этой клинике, где прооперированные довольно подолгу лежали в гипсе, кому-нибудь из близких разрешалось дежурить возле них. Такой человек «прописывался» в больнице, жил в реабилитационной палате столько времени, сколько было необходимо для больного, которому здесь старались создать наиболее благоприятные условия. Душевное равновесие, хорошее самочувствие играет в это время, как известно, немаловажную, если не первостепенную роль. Известно, что даже всесторонняя квалифицированная забота персонала о больном не заменит матери. Мать является для нас существом самым близким, единственным. Она хорошо знает все слабости своего ребенка. Поэтому нет необходимости стыдиться ее или в чем-то перед ней притворяться. Можно держаться естественно и быть уверенным, что тебя поймут, – и спокойно, без чувства неловкости, как это случается в обществе постороннего человека, принимать любую помощь, оказываемую тебе с бесконечной любовью и терпением. Ибо это наша мать, которой мы, быть может, завтра отплатим такой же любовью, хоть она и не требует от нас ничего. Для меня присутствие матери явилось спасением, великим благом, особенно когда настал самый тяжелый час…

Комната, в которой мы с мамой «поселились», была довольно просторная, с большим балконом.

Со своей постели я видела лишь косматые ветви громадного хвойного дерева. В больничном парке, как сказал мне мой жених, было много таких высоких, могучих деревьев, из которых в прежние времена делали мачты для парусных кораблей. Я хорошо могла себе это представить, ибо хотя наша комната была на четвертом этаже, но по той части дерева, которую я видела в окно, отнюдь нельзя было судить, что верхушка близко.

С одной стороны у меня перед глазами была стена, с другой – это дерево. Так что я целыми часами глядела в окно, ожидая, не сядет ли на ветку птица, представляла себе, какая шершавая на стволе кора, как пахнут тонкие длинные иглы. Порой я прищуривалась, и тогда графический рисунок ветки терял свою четкость, обращался в некое расплывчатое пятно, и можно было, призвав на помощь воображение, увидеть, например, белку или бегущего оленя, а то даже лицо человека, мужчины с орлиным профилем.

Обход бывал торжественным, как в каждой больнице. Всякий день по утрам в палату входила внушительная группа врачей и сестер. Несколько раз в неделю – во главе с самим руководителем клиники, профессором Рафаэлло Дзанолли. Во время вечернего обхода некоторые врачи являлись в длинных, до пят, белоснежных накидках.

Мне объяснили, что это те, кто отправляется на обход прямо от операционного стола. Накидка защищает от простуды, которую легко подхватить, идя длинными холодными коридорами с каменным полом.

Ортопедический институт, носящий имя выдающегося ученого и врача-ортопеда «Риццоли», является университетской клиникой, где работают молодые, способные врачи; многие из них получили звание профессора в возрасте тридцати лет, как, например, Марио Гандольфи, Орланди, Бедони. Профессор Карло Алвизи и его ассистент Родольфо Дайдоне, которым я в основном и обязана тем, что пришла в сознание, тоже были очень молоды.

Шефом клиники был профессор Рафаэлло Дзанолли. У него было доброе лицо с густыми бровями, мягкий, внимательный, умный взгляд, седая грива волос. Он был высокий, сильный, ладно скроенный. Он напоминал мне могучее старое доброе дерево. «Деревья связываются у меня с добротой, – сказала мне когда-то в детстве мама. – Они совсем как некоторые люди». С тех пор я это помню.

Профессор Дзанолли был действительно сильный и добрый – и в то же время в доброте своей беззащитный, совсем как дерево. У него был ласковый взгляд, ласковая улыбка. Он склонялся надо мной, шутливо стучал по гипсу, обещая, что скоро я уже встану на ноги и тогда мы с ним померимся ростом.

Небольшая обида осталась у меня только на ординатора отделения. Молодой, необыкновенно талантливый хирург, специалист высокого класса, но… жестокосердный. Притом он не умел, а может, и не хотел даже сделать вид, что в душе добр. Теперь я стараюсь объяснить его холодное отношение к больным тем обстоятельством, что врачи клиники «Риццоли» всегда были перегружены, особенно хирурги. Там ежедневно делали в среднем до сорока операций, а по воскресеньям и праздникам, когда количество происшествий увеличивалось, – даже и до шестидесяти.

Описывая великолепные мундиры карабинеров, я упоминала о пристрастии итальянцев к театральности. Может, я ошибаюсь, но при виде персонала клиники у меня опять возникала мысль о театральных костюмах. Прежде всего они были немыслимо, стерильно чисты. У персонала каждого отделения был свой цвет одежды. Сестры с «моего» этажа носили голубые платья с белыми фартуками, белые чулки и белые туфли. В рентгенологическом отделении обязательным был зеленый цвет. Мариза, горничная, которая приходила брать заказ для кухни, носила платьице другого цвета. Работники кухни, кажется, носили одежду в оранжевых тонах.

Итак, мне пришлось неопределенное время лежать в ожидании, когда мой организм окрепнет настолько, чтобы перенести тяжелую операцию. Одна нога моя была на вытяжении; рука неподвижно покоилась поверх одеяла, ибо даже малейшее движение пальцами вызывало острую боль. Вытяжение тут не очень-то бы помогло. Точнее говоря, требовались основательные «сварочные» работы! С операцией вышла небольшая задержка, так как профессор Дзанолли уехал на какой-то симпозиум, объявив, что по возвращении будет лично оперировать «La cantanta polacca» (польская певица. – Ред.). Он вернулся спустя три дня и, согласно своему обещанию, сам меня прооперировал.

Итальянские врачи не только спасли мне жизнь, но с величайшей заботливостью, вкладывая всю душу, старались сделать все, чтобы я могла не только возвратиться к нормальной жизни, но и… на сцену.

После операции я очнулась закованная от шеи до пят в гипсовый панцирь. Когда мне казалось, что больше не выдержу, задохнусь в гипсе, когда я со слезами просила снять его с меня – под мою ответственность, уверяя, что предпочитаю остаться кривобокой, чем терпеть эти муки, они всегда напоминали мне о Сан-Ремо. Убеждали меня, что я еще не раз выступлю там, а они будут поддерживать меня у телевизоров, но… это может свершиться лишь в том случае, если в будущем я стану абсолютно здоровая и… абсолютно прямая.

Я не могу, да и не хочу описывать те ужасные страдания, какие довелось мне испытать на протяжении пяти месяцев, когда я неподвижно лежала на спине. Но самым жестоким испытанием явилась не боль переломов. Гипс плотно обжимал мою грудную клетку, а вместимость моих легких довольно основательная, разработанная пением, и я задыхалась в нем, теряла сознание, металась, не могла спать. Ночью мама сидела у моей постели, держа в своих руках мою правую, здоровую, руку. Она не спала тоже и в тысячный раз по моей просьбе рассказывала мне об одном и том же – всякий раз по-новому. («Расскажи мне, как все будет, когда мне снимут гипс».) Она нарисовала мне на картоне календарь, отмечая дни, оставшиеся до моего отъезда в Польшу. Каждое утро она подавала мне ручку, и я с упоением вычеркивала очередную дату.

Мама очень опасалась этого переезда и всячески упрашивала меня побыть здесь до того времени, когда можно будет снять гипс, но я не соглашалась, надеясь, что польские ортопеды освободят мне от него грудную клетку.

В течение шести недель после операции я пила в день только несколько глотков молока, не в силах съесть абсолютно ничего, поскольку каждый проглоченный кусок еще больше затруднял мне дыхание.

Наконец наступил желанный день отъезда в Польшу! Меня переложили с кровати на носилки, потом засунули в ожидавшую у подъезда санитарную карету. Это был салончик на колесах, со всеми удобствами, какие может предложить наш XX век. Кислорода – сколько душе угодно; автоматический, безупречно действующий кондиционер; носилки с подвижным подголовником и, главное, рессоры, уподобляющие эту машину механизмам на воздушной подушке – она не ехала, а скорее плыла.

Подозреваю, что в одной из стенок кареты имелся встроенный бар с бодрящими алкогольными напитками. Ни один попавший в аварию итальянец не откажется от стаканчика вина. Даже если у него переломаны кости.

В самолете польской авиакомпании в наше распоряжение был предоставлен весь салон первого класса. Понадобилось размонтировать несколько кресел, чтобы поставить специально купленную моим женихом раскладушку, которую затем прикрепили к полу. Следующей, весьма трудной задачей было внести меня в самолет и уложить на приготовленную постель.

Экипаж самолета вместе с командиром корабля очень тепло приветствовал меня. Командир подошел ко мне и вручил букетик гвоздик, заверив, что полет будет спокойным до самой Варшавы.

Повеселевшая, я летела в обществе, состоящем из трех человек: мамы, жениха и доктора Чаруся Жадковольского, которого «Пагарт» специально выслал в Болонью, чтобы обеспечить мне врачебную помощь на пути в Варшаву.

На родине я встретила необычайно сердечный прием со стороны многих расположенных ко мне людей, предлагавших свою помощь. Навсегда сохраню письмо одного из них, очень подбодрившее меня, буду помнить его слова, вселявшие в меня веру, предложение приехать на дальнейшее лечение в Силезию. Я бы охотно воспользовалась этим предложением, но перспектива еще раз путешествовать в карете «скорой помощи» и самолетом представлялась мне чересчур тяжкой.

Спустя две недели меня принял к себе в отделение ортопедической клиники Медицинской академии в Варшаве профессор Гарлицкий. Там заботливо занимались мною вплоть до окончания первой фазы лечения и выезда в Констанчин. Верхнюю часть гипса пока снимать было нельзя, следовало подождать. В конце концов, по решению профессора Гарлицкого, гипс с грудной клетки был снят, но зато мне тщательно «запаковали» левое плечо и нижнюю часть спины, притом проделывали это дважды.

В варшавской клинике прекрасный персонал, который трудится в нелегких условиях, но особенно полюбила я гипсовика, пана Рышарда Павляка, понимавшего мой безумный страх при виде вращающейся электрической пилы, которой с удовольствием пользовались его итальянские коллеги. С помощью этого инструмента можно быстро и аккуратно освободить пациента от гипсовой оболочки, но у беспомощного, неподвижного человека создается впечатление, что вращающийся с жутким воем диск вот-вот вонзится в живое тело. Пан Рысь очень умело и осторожно разрезал гипс ножницами, за что я была ему безмерно признательна.

Спустя некоторое время меня перевезли в клинику профессора Вейсса. Уже давно миновали все сроки снятия гипса на календарике, который снова нарисовала мама.

Мой гипсовый кошмар длился уже пять месяцев, когда вернулся наконец с одной из многочисленных зарубежных конференций профессор Вейсс. На следующий день после обхода ко мне с улыбкой подошел лечащий врач:

– Пани Анна, я хочу вас обрадовать! Сейчас придет гипсовик и снимет весь гипс. Навсегда! Так решил профессор.

С вечной благодарностью буду я вспоминать профессора Вейсса. Он сократил мои страдания на целых десять дней!

Мне было известно, что снятие гипса еще не означает возможность двигаться. Однако я не представляла, что еще в течение многих месяцев все останется практически без изменений, что мне предстоят многомесячные тренировки на специальном столе (приспособление для того, чтобы организм привыкал к вертикальному положению), затем долго учиться сидеть и только после всего этого учиться… ходить.

Тем временем я продолжала беспомощно лежать на спине. Больница в Константине была уже шестой по счету. У многих моих знакомых портится настроение при одном виде больничного здания. В больнице, да еще так долго, как я, пребывать отнюдь не весело, и самочувствие мое было неважным. Причин немало: страдания вследствие сложных переломов, сотрясение мозга, длительная потеря сознания, операция, гипс…

Все это ослабило нервную систему. По вечерам меня охватывал страх, возраставший от бессилия, неподвижности. Я боялась остаться в палате одна даже на минуту. В Италии в такие моменты мама брала мою руку, напоминала мне факты, исчезнувшие из затуманенной памяти, соединяла разрозненные фрагменты в единое целое, помогала мне в моей отчаянной борьбе за восстановление образа реальной действительности.

Раньше матери позволялось быть при мне. В Констанчине ей разрешили навещать меня только днем. А именно ночь была тяжелей всего.

Я не только ни на кого не держу обиды, но способна даже понять наших врачей и их методы лечения. Принимаю во внимание также и наши более стесненные «жилищные» условия. И сам метод, заключающийся в том, чтобы делать больший упор на самостоятельные усилия самого больного при одновременной помощи медицинского персонала, несомненно, является верным и дает хорошие результаты. Но так же как не существует двух абсолютно одинаковых людей, так и потребности больных организмов могут быть существенно различны. Верно, я единственная дочь, но в недостаточной самостоятельности меня упрекнуть трудно. Это может подтвердить такое уважаемое учреждение, как «Пагарт» – при его посредничестве я многократно выезжала за рубеж, одна как перст. И ничего, справлялась, хотя большинство наших солисток сопровождает хоть какая-нибудь «живая душа». Если говорить об умении справляться с жизненными трудностями в более широком значении, то я достаточно хорошо научилась этому за шесть лет учебы, когда мы жили (как, впрочем, и прежде) только на мамину зарплату. Я все всегда делала для себя сама, включая шитье (и маме, и бабушке) платьев, стирку, стряпню и уборку.

И теперь моим самым большим желанием было вырваться из состояния беспомощности, включиться в деятельную жизнь. Меня не надо было к этому побуждать, я сама с охотой, упорно тренировалась. Мне не грозил парализующий волю психический надлом – особенно теперь, когда сняли гипс. Я была уверена, что, упражняясь, через несколько лет обрету полную физическую форму, буду здоровым человеком. Но я нуждалась в помощи. Нуждалась в моральной поддержке со стороны матери. Хотела видеть ее возле себя в этот трудный период.

Я мучилась. Всю ночь в моей отдельной палате горел свет. Спала только днем, когда мама была рядом. Совершенно потеряла аппетит, у меня уже недоставало сил для того, чтобы тренироваться.

Мне пришлось найти способ помочь самой себе. Врачи в Констанчине вскоре пришли к выводу, что было бы неплохо предоставить мне десятидневный «отпуск», дать возможность пожить в домашних условиях. Отдых в «обычной» среде способствует, на их взгляд, успешному выздоровлению. Я судорожно уцепилась за эту возможность, решив заранее, что уж если мне удастся хоть раз выйти за порог больницы, то никакая сила не заставит меня вернуться обратно. Я сказала, что вернусь, но не вернулась. Домой ко мне на это время должен был периодически приезжать кто-нибудь из молодых врачей и проводить со мной дальнейшие занятия.

Поэтому в один прекрасный зимний день, в середине февраля, меня снова водрузили на носилках в машину «скорой помощи». Вроде бы совсем как тогда, в Италии, с той лишь существенной разницей, что я была легче на несколько килограммов кошмарного гипса.

Хочу пояснить, что я вынуждена была поступить так ради выздоровления. Я знала и точно ощущала, в чем больше всего нуждалась. Питаю надежду, что никто из персонала клиники Вейсса из-за этого не подумал обо мне плохо. Еще не изобретен аппарат, который бы просвечивал душу человека и устанавливал бы ее жизненно важные потребности и желания. А может, это и к лучшему.

Несмотря ни на что, я растроганно вспоминаю свое пребывание в клинике профессора Вейсса. (Пишу «несмотря ни на что» потому, что больница есть больница. Стоит мне услышать это слово, как на меня и сейчас еще нападает тоска.) Все были добры ко мне, на всех уровнях медицинской иерархии – начиная от врачей и кончая нянечками.

Помню старшую медсестру, пани Басю – молодую маму маленькой Агнешки. Помню сестру Терезу, наделенную редким чувством юмора; Мариолу с ее всегда изысканной прической; Весю – маму маленького Кшиштофа, и других, чьих имен я не помню, но их родные фигурки в накрахмаленных халатиках как живые стоят у меня перед глазами.

С особой благодарностью вспоминаю нянечку, пани Адамскую, очень красивую женщину, чья красота не поблекла, несмотря на тяжелую работу. Ко всем больным она относилась с одинаковой добротой и терпением, всегда доброжелательная, милая, улыбающаяся. Если бы судьба ее сложилась удачнее, она могла бы стать врачом, каких мало – из тех настоящих врачей, которые видят в пациенте не «интересный случай», а прежде всего человека. Живого человека.

Каждое утро в коридоре раздавалась команда: «Все на гимнастику». Но ко мне эта команда не относилась. Я делала свои упражнения в палате под руководством врача. Состояли они главным образом из ежедневно применяемой «вертикализации» и пассивных упражнений руки и ноги.

Поясню, что такое «вертикализация». Производится она с помощью стола, на который укладывают пациента, привязывая его ремнями. Стол медленно, вместе с больным, перемещается из горизонтального положения в вертикальное. Конечно же, не сразу, а постепенно, пока организм полностью адаптируется.

Вначале эти восстановительные упражнения проводил магистр Войцех Хидзиньский, высокий брюнет, очень славный, спокойный человек. Я сразу отметила, что у него необыкновенно «легкая» рука.

Первые месяцы были очень трудными. Привыкшие в течение длительного времени к бездействию мускулы сильно болели. Но плакать я разрешала себе только при самых жестоких болях, ибо знала, что пан Войтусь, будучи настоящим мужчиной, не выносит женских слез, что ему это крайне неприятно.

Однажды я подняла свою руку над одеялом самостоятельно, без его помощи. Мы оба невероятно обрадовались. Похвалив меня, доктор дал мне новое «домашнее задание» – так я в шутку называла упражнения, которые должна была выполнять без него. На другой день состоялся «коллоквиум» и последовал новый урок. Так продолжалось изо дня в день, до самого моего отъезда. У пана Войцеха хлопот со мной было предостаточно – нужно было пробудить к жизни, к движению, всю левую половину тела. Ведь даже после нескольких недель неподвижности образуются пролежни, атрофируются мышцы. Плечевой сустав и лопатка, а также локоть, колено, тазобедренный сустав, суставы левой руки и стопы не двигались вовсе. Когда пан Войцех уехал отдыхать в горы, меня передали пану Казимиру Баблиху, который до сих пор приезжает ко мне из Констанчина и руководит моим выздоровлением. Я всегда радуюсь приезду пана Казика, хоть знаю, что не обойдется без болей. Новый доктор, несмотря на свою молодость, оказался отличным профессионалом, умеющим найти чуткий подход к пациенту.

Сейчас, когда я об этом пишу, мне уже много, много лучше. Однако достаточно ловко управляться с авторучкой еще не могу. Моим суставам еще кое-чего недостает до восстановления полной двигательной способности. Мне придется еще интенсивно их разрабатывать. Во всяком случае, вытяжное приспособление, будучи весьма мало привлекательным предметом меблировки, еще послужит мне некоторое время, хотя я с удовольствием уже сейчас выбросила бы его!

Мне доводилось неоднократно видеть в фильмах (чаще всего в комедийных), как лечат разного рода комплексы с помощью психоанализа. Так вот, больной (чаще всего внушивший себе, что он болен) удобно располагается на кушетке и рассказывает обо всем, что его гнетет. Врач садится рядом и внимательно выслушивает монолог. Однажды высказанные признания становятся тем самым уже навсегда вычеркнутыми.

Мои искренние, в полном соответствии с правдой, воспоминания, быть может, возымеют такое же действие. Мне бы очень хотелось забыть, вычеркнуть из памяти целых два года, чтобы когда-нибудь без всякого внутреннего сопротивления запеть одну из чудесных неаполитанских песен.

...

> Перевод Рената Белло,

> литературная обработка Ивана Ильичева

## Сказка о быстрокрылом скворце

> Месяц над нашею крышею светит,

> Вечер стоит у двора.

> Маленьким птичкам и маленьким детям

> Спать наступила пора.

> Завтра проснешься – и ясное солнце

> Снова взойдет над тобой…

> Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек,

> Спи, мой звоночек родной.

> Спи, моя крошка, мой птенчик пригожий, —

> Баюшки-баю-баю…

> Пусть никакая печаль не тревожит

> Детскую душу твою.

> Ты не увидишь ни горя, ни муки,

> Доли не встретишь лихой…

> Спи, мой воробышек, спи мой сыночек,

> Спи мой звоночек родной.

> Спи, мой малыш, вырастай на просторе —

> Быстро промчатся года.

> Смелым орленком на ясные зори

> Ты улетишь из гнезда.

> Ясное небо, высокое солнце

> Будут всегда над тобой…

> Спи, мой воробышек, спи мой сыночек,

> Спи, мой звоночек родной…

> Михаил Исаковский. «Колыбельная»

Незадолго до смерти Анна Герман написала сказку. Сказку для своего маленького сыночка Збышека, которого любила больше всего на свете. Сказка эта немного грустная, так как некоторые ее истории Анна черпала из своей собственной жизни, и именно того периода, когда была прикована к постели. Это мудрая, философская сказка, по сути адресованная и детям, и взрослым, написана очень простым и доходчивым языком. Она – о жажде жизни, об умении любить людей и окружающий нас мир. Эпитеты и обороты, свойственные доброй натуре Анны Герман, нашли отражение в истории жизни семьи птиц и семьи людей. Эта сказка учит любви, состраданию, отзывчивости, искренности, верности и сердечности…

…Вот я и родился… вылупился одним прекрасным майским днем рано-рано утром… Может, даже раньше раннего утра, когда в окнах домов еще не зажегся свет и ни одна из самых ранних пташек не начала петь свои прекрасные утренние песенки.

Я открыл глаза и первым делом увидел, как уютно и удобно устроен мой деревянный домик. Я лежал в теплом гнездышке, а рядом со мной были разбросаны скорлупки моего яйца, из которого я только что вылупился… Скорлупки были нежно-голубого цвета с маленькими черными пятнышками.

Никого, кроме меня, в гнездышке не оказалось… Хотя нет… неподалеку от меня лежали еще два яичка, еще не вылупившихся. «Да уж! – подумал я. – Поторопился вылупиться из своего яичка. Родители, наверное, улетели за едой, а я уже тут как тут! Уху-ху! Что там так играет в моем брюшке? Никак, обедать хочется…»

Но, не обнаружив никого рядом, я снова улегся в гнездышко дожидаться родителей, ведь, по правде говоря, я еще плохо держался на ногах. Ах, как мне было здорово и тепло… первые лучики солнца нежно ласкали мои перышки, а запах был такой, что у меня закружилась голова. Как оказалось, наш маленький домик располагался среди веток огромной старой сливы, которая в ту пору как раз цвела. Она была осыпана тысячами белых лепестков, которые вкусно пахли, нежно шумя на ветру Да-да! Ветерок покачивал наш домик, игриво светило солнышко – словом, я почувствовал себя настолько счастливым, что даже захотелось петь!

Вы, дорогие дети, когда рождаетесь, приходите в этот мир, ничего не зная. Вы должны за долгие годы жизни многому научиться. У нас, у птиц, не так. Мы сразу знаем все, что для нас важно. А самое главное (и не только для птиц), что добрый наш Господь сотворил мир и все, что в этом мире есть. Господь все очень мудро устроил. Например, то, что у нас с вами две Родины. Одна там, где мы по весне рождаемся, а другая там, куда мы улетаем, когда приходит суровая зима со снегом и холодным ветром. Мы, птицы, не должны беспокоиться о еде, о своей безопасности. Господь нас любит и помнит даже о самом маленьком воробышке и не позволит ему погибнуть.

Наш Творец очень добрый, мудрый и преисполненный любви к нам. А мы – маленькие слабые пташки, чем же можем его отблагодарить? А, оказывается, можем!

Господь любит музыку и птичье пение, поэтому все птицы с самого раннего утра начинают петь. Одни щебечут лучше, другие немного хуже, но это не важно! Господь радуется, слушая разное пение – и птичье, и человечье. Он рад всему, что для Него звучит!

Прошу прощения, дорогие дети, но мне пора прервать мои размышления. Наконец-то прилетели мои родители. Ах, какая же это была радостная встреча!.. До сих пор я только чувствовал, как бьется сердечко моей Мамы, когда она высиживала яички. Вернее, нас. Даже через скорлупку я чувствовал Ее тепло, милые прикосновения и запах Ее перьев – всегда чистых и аккуратно разглаженных. Еще там, в яичке, я узнал тепло, доброту и заботу моей Мамочки, самого близкого существа на всей Земле. Ой, что же я такое говорю! Ведь Папуню я тоже очень сильно люблю! Очень! Я, дорогие дети, люблю маму и папу одинаково сильно, только каждого по-своему…

Теперь, когда я уже вылупился из своей скорлупки, я мог наконец-то поздороваться с моими дорогими родителями. Мамуня у меня такая стройная, красивая… немного меньше Папуни. Такая нежная и ласковая… Мамуня нежно целовала меня клювом по голове, по крылышкам, обнимала и смеялась от счастья. Папуня тоже сиял от счастья, обняв меня с другой стороны. Он был горд, что у него родился сын! Первородный сын…

Когда родители меня сытно накормили, зацеловали и заласкали – Папуня сказал Мамуне: «А сейчас, любимая женушка, уложи нашего новорожденного сыночка спать. А мы сядем на ветку нашей сливы и споем Господу нашу благодарственную песню за такого прекрасного сына!»

Засыпая, я еще слышал, как Папуня тихонько шептал Мамуне: «Ты заметила, какие сильные крылышки у нашего сына? Он будет прекрасно и быстро летать… Знаешь, назовем его Быстрое Крыло. Хорошо, любимая?»

«Хорошо, мой любимый», – шепнула Мамуня и подвинулась поближе к Папуне. Он обнял ее крылышком, и они начали вместе петь – так прекрасно и радостно, что к ним присоединились все соседские птицы.

Вскоре из двух других яичек вылупился мой младший брат – Бриллиантовый Глаз, а самой последней из скорлупки высунула свою головку наша сестричка Пипсандра. Может быть, дорогие дети, вам покажутся странными их имена, но уверяю вас, что Мамуня и Папуня очень удачно их выбрали. У моего братишки огромные, необыкновенно сверкающие глаза, в которых можно прочитать обо всех его проделках. Ох, как он любит что-нибудь натворить!

А Пипсандра, вылупившись, первым делом заплакала: «Пипс, пипс, я боюсь!» Ну, и назвали ее от этого постоянного попискивания Пипсандрой.

Да, я не представил вам наших родителей. Нашего Папуню зовут Спевослав Скворцов, а Мамуню – Трелуния Скворцова.

Теперь вы хорошо знаете нашу семью, и я хочу рассказать вам, дорогие дети, о наших соседях – о птицах и о людях. Пожалуй, начну с птиц.

Ага! Пока не забыл: я недавно наблюдал очень интересное явление: есть на свете люди, необычайно похожие на птиц. Попробую вам это доказать:

1. Мы, птицы, очень любим песни и музыку. Люди тоже любят петь, играть и танцевать.

2. У нас всегда много детей в гнездышке. У людей – тоже много детей: таких прекрасных, смуглых и темноволосых.

3. Мы, птицы, любим природу и просторы. Люди, как и птицы, любят спать под открытым небом в своих палатках, где-нибудь в поле или около леса.

4. Мы больше всего любим независимость и свободу. Люди тоже любят независимость и свободу, но у них нет крыльев, и поэтому они не могут просто взять и лететь, куда душа пожелает. Вместо птиц у людей есть цветные повозки, запряженные конями. На этой повозке умещается все: и люди, и их багаж. Глава семьи сидит на повозке и громко кричит: «Эй, вы, кони!» И коняшки идут себе через мосты, леса, поля – и так до самого вечера – изо дня в день. А зовутся такие люди цыганами. И никто не может их остановить – так и доезжают они до самой до границы…

Еще, дорогие дети, я должен вам рассказать, что такое границы государства. Когда-то я видел, как маленькие дети играли и баловались во дворе. У каждого ребенка был маленький прутик в ручке, и все разбегались врассыпную от девочки с очень смешными косичками. По правилам игры девочка должна была догнать кого-нибудь из детей. Но дети убегали, пища и смеясь, и если вдруг чувствовали опасность – вмиг вокруг себя прутиком рисовали круг на песке и громко кричали: «Это мое! Это мое!» Той нарисованной на песке линии нельзя было переходить никому. Конечно же, это была обыкновенная детская забава, но позднее я стал замечать, что взрослые забавляются очень похоже, только их забава не такая веселая.

Люди первым делом начинают с войны, на которой в людей стреляют, как в диких уток. А уж когда завоюют новую землю, также кричат: «Это мое! Это мое!» – и рисуют на карте новые границы. Только не прутиком по песку, а пером по бумаге. А вдоль границы расставляют солдат, но не оловянных – стоят на границе настоящие солдаты с настоящими ружьями.

Для нас, для птиц, к счастью, границы не имеют никакого значения. Мы просто поднимаемся высоко-высоко в небо и летим себе над всеми границами без паспортов и виз. Жаль, но на земле для людей – это большие хлопоты.

Мне иногда кажется, что если бы земные границы были полезны и необходимы, то их нарисовал бы сам Бог еще до сотворения мира. Но, слава Богу, что люди делают все новые открытия на Земле, летают в Космос, а это далеко за всеми границами. Во всем этом они свободны, а свобода – это главное и для птиц и для людей. Свобода и независимость.

Но… Вернусь, пожалуй, к нашим друзьям и врагам. Ой, как бы не хотелось мне думать, что у нас есть враги. Ведь мои Мамуня с Папуней такие добрые и сердечные, что, мне кажется, все должны нас любить так же, как мы всех любим и уважаем. Но иногда именно те «самые мудрые» и «самые сильные» – люди – умеют быть особенно жестокими и нам, птицам, стоит избегать встреч с маленькими людьми – детьми. Малые дети, еще не наученные родителями любить природу и животных, часто стреляют в нас из своих рогаток. И беда той пташке, в которую попадет камень… Хорошо, что в том районе, где живет наша птичья семья, я не встречал еще ни одного такого жестокого ребенка. Видимо тут живут добрые люди, которые научили своих детей любви к природе, и, даже забавляясь, ни один из них не покалечит кустика, не сломает ветки на дереве. Правда, в нашем районе водится несколько одичавших котов, которые иногда забираются на нашу сливу в надежде добраться до нашего домика. Ха-ха-ха! У них ничего не получается! Тот милый взрослый садовник, который смастерил для нас это домик, поставил его в таком месте, что даже самый ловкий кот-акробат и циркач ни за что не сможет дотянуться до нас своей пушистой лапкой. Он обязательно потеряет равновесие и упадет под сливу. Такое уже разок бывало! Мы испугались, решив, что наш обидчик сильно ушибся, упав с высокой сливы. Ан нет! Коты всегда падают на четыре лапы. Крыльев, к счастью, у них нет, поэтому котов мы больше не боимся.

Еще в нашем саду живет много воробьев и несколько прекрасных розовых синогарлиц (эти птицы очень похожи на голубей), а под крышей свили свое гнездышко ласточки. Казалось бы, кругом – одни приятели. Но есть одна большая опасность, которую все мы страшно боимся.

По весне, только вылупившись из наших скорлупок, мы услышали неприятное слуху стрекотанье. А когда это стрекотанье услышали наши родители, они обеспокоенно замерли и сообщили нам, что так трещит сорока – красивая, сильная и очень шустрая птица. К сожалению, сорока – убийца маленьких и слабых птиц. Поэтому мы всегда держим ухо востро и сразу летим домой, завидев сороку издали. Мы и не думали ни о какой сороке, когда только учились летать. Наш Папуня, забравшись на самую высокую ветку, наблюдал, чтобы та страшная сорока к нам не приближалась. Если вдруг сорока осмеливалась подлететь слишком близко к нашему гнезду, Папуня издавал такой клич, что мгновенно слетались все соседние синогарлицы и совместными усилиями сороку выгоняли из нашего сада.

Как-то раз случилась страшная и трагическая история. Дело было так. Тот маленький садик, где мы живем, принадлежит прекрасной семье, в которой вместе с мамой, папой и бабушкой живет маленький мальчик. Этот мальчик очень милый, он часто играет в саду, и когда мы вылетаем из нашего домика, он поднимает голову, смотрит на нас и улыбается. Он нас очень любит! О его Папуле я напишу отдельно. Кстати, после утреннего салата с редиской, в саду появляется бабуля. Жаль, но Мамулю этого мальчика я никогда не видел в саду. Она уже очень долго лежит больная на кровати у окна в большой солнечной комнате. Окна в этой комнате всегда широко раскрыты и днем и ночью и из нашего домика на сливе ее очень хорошо видно.

Однажды Мамуля разбудила мальчика рано, вместе с нами, первыми птицами – часа в четыре утра и зазвонила в колокольчик. Пришел заспанный Папуля, улыбнулся ей и спросил, что хочет его любимая жена. Она хотела пить, и Папуля принес ей молока. Пока Мамуля пила, он встал у окна и сказал: «Знаешь, любимая, сегодня будет прекрасный день…» Но вдруг он высунулся из окна и, громко хлопая в ладоши, начал кричать: «Пусти ее, пусти сейчас же!» – «Любимый, не кричи, люди еще спят!» – не успела возразить Мамуля, когда папуля как молния вылетел из комнаты, сбежал по ступенькам вниз и, схватив первый попавшийся камень, бросил его в сторону сороки. Еще стоя у окна, Папуля мальчика заметил, что сорока схватила в свои когти нашу маленькую Пипсандру и взлетела с ней в воздух. Сорока была еще невысоко над землей, когда на помощь подоспела стая синогарлиц и атаковала разбойницу со всех сторон. Сорока, увидев, что на помощь синогарлицам бежит хозяин сада с камнем в руке, поняла, что ей грозит опасность, отпустила испуганную Пипсандру и полетела высоко над крышами домов.

Маленькая Пипсандра была очень напугана и тихонько жалобно попискивала – больше от страха, чем от боли, ведь раны от когтей сороки были неглубокие. Наша Мамуня сразу же полетела искать специальное зелье, которое принесла в клюве и приложила к ранкам Пипсандры. Все зажило очень быстро. Мы потом благодарили синогарлиц и наших добрых соседей, поспешивших на помощь нашей сестренке.

Какое же счастье, что мы живем именно в этом садике у этих добрых людей. Папуле мальчика в жизни приходится несладко – ведь уже много лет больна его любимая жена, а когда кто-то из близких людей болеет, еще и так долго, – радости совсем мало. Папуля сам должен зарабатывать денежки, заботиться о сыночке и о больной жене. Несмотря на все трудности, Папуля всегда улыбчивый, спокойный и добрый со всеми – с детьми, со зверями, с птицами…

Ранней весной, когда снег еще не растаял, радостный Папуля вбежал в комнату Мамули и сообщил: «Аня! Аня! (так звали Мамулю мальчика) Хорошая новость! Посмотри же…» Папуля помог Мамуле подняться с кровати, крепко ее поддерживая, чтобы она смогла встать к окну. По дворику гуляли мои родители – нас еще тогда не было, это мне моя Мамуня рассказывала. И на лицах этих людей было выражение такого счастья от того, что они видят двух птиц, будто они выиграли миллион злотых (для людей это большое счастье) или их дядя миллионер приехал из Америки.

Приятно было на них смотреть: Папуля стал таким мощным, сильным и высоким, и, обняв крепко свою жену, аккуратно ее поддерживал. А через минуту прибежал их заспанный сыночек, и все трое, вся семья – стояли у окна и просто радовались.

Иногда я про себя думаю: наверное, нехорошо, что Папуля мальчика – человек. Он, такой добрый, благородный и справедливый – он должен был родиться птицей. Прекрасной, сильной и красивой птицей…

...

> Перевод Ивана Ильичева

## Эхо любви Воспоминания, интервью

> Далек тот день, когда мы повстречались,

> Года, как птицы, в дальний край умчались.

> Но с той поры, но с той весны

> Друг другу мы всегда верны.

> Пускай у глаз морщинки набежали,

> Прошедших лет минувшие печали.

> Но с той поры, но с той весны,

> Друг другу мы всегда верны…

> Александр Жигарев. «Далек тот день»

## Человеческая судьба Воспоминания Ирмы Мартенс, матери певицы

Спустя несколько десятков лет, которые минули со времени моего выезда из Советского Союза, я возвращаюсь в воспоминаниях к минутам, там проведенным. Я пишу о моих предках – голландских эмигрантах, которые, руководствуясь великой надеждой, переселялись в Россию – прекрасную и огромную страну. Пишу о счастливом детстве, годах учения, работы, о времени великого беспокойства и странствий, вызванных бегством и розысками.

И когда я думаю о России, я думаю о песне:

> Широка страна моя родная,

> Много в ней лесов, полей и рек;

> Я другой такой страны не знаю,

> Где так вольно дышит человек!

У меня перед глазами – в то время Великая Сибирь – край, который сердечно всех принимал. За тех, кто попадал туда, власть была спокойна. Мало кто оттуда возвращался.

Когда мне было шесть или семь лет, мать рассказала мне о нашем происхождении. Тогда я и узнала, что родиной моих предков была Фризия – местность на севере Голландии, откуда мой предок по материнской линии эмигрировал в Россию около 1850 года.

Предок этот, меннонит, мой прапрадед граф Йохан Фризен, покинул Голландию вместе с тремя сыновьями. Четвертый сын остался во Фризии, чтобы управлять хозяйством и заботиться о банковском счете. Увы, все имение он проиграл в казино. Прапрадед, узнав об этом, сказал: «Теперь обратного пути нет и нет графского титула!» На счастье, он привез в Россию тринадцать возов наиблагороднейших семян, саженцев, а также немало движимого имущества и людей, которые работали у него в имении. Там, где он поселился, он вскоре распространил высокоразвитую голландскую культуру земледелия.

Предки по отцовской линии тоже были переселенцами из Голландии, но о них сохранилось меньше сведений.

Благодаря рассказам матери я поняла, почему в доме говорили не по-русски, а по-голландски.

Семья наша жила в колонии Великокняжеское, основанной голландскими переселенцами в 1863 году. Было это в прекрасном кубанском краю, недалеко от Невинномысска. Кубанская область граничила на севере со Ставропольской губернией, на юге достигала Кавказа, а на западе ограничивалась побережьем Азовского моря.

Я родилась 15 ноября 1909 года в Великокняжеском. В 1911 году на свет появился мой брат Вильмар, а в 1920-м – сестра Герта. Были у меня еще старшие родственники со стороны отца: Катарина, Давид, Генрих и Ханс. Вместе с родными было нас девятеро. Мой отец – Давид Петрович Мартенс родился в 1863 году, а мать – Анна Мартенс, урожденная Фризен, – 18 января 1886 года в Великокняжеском.

В мое детство и отрочество еще были живы дед и бабка со стороны матери, которые незадолго до революции вступили в общину адвентистов.

Бабка Катарина Ивановна (1859–1922), в девичестве и по мужу Фризен, – суровая, степенная и бережливая, была родней немецким Сименсам.

Дед – Абрам Яковлевич Фризен (1857–1929) одно время владел гостиницей на Украине, строил элеваторы при расположенной недалеко от Великокняжеского железнодорожной станции Богословская. Еще он собственноручно делал очень красивую мебель. Помню его фотографию – во фраке и шелковом жилете с золотыми пуговицами и с цилиндром на голове. Мама рассказывала, что, управляя гостиницей, он укрывал в ее подвалах евреев во время погромов.

Вокруг колонии раскинулась до самого горизонта степь. В больших садах возле домов с весны до осени росло множество сортов цветов, запах которых перемешивался с запахом степных трав. В ясные дни на заре сверкали нежные, безупречно белые, как бы висящие над горизонтом, далекие вершины Кавказа. Зимой тридцатиградусный мороз сковывал степь и жилища, а укрывающий все снег придавал окрестностям сказочный облик.

Да. Прекрасно было в Великокняжеском.

* * *

Мы жили в небольшом каменном доме, скромном, стоящем на Почтовой улице. Были в доме три комнаты и кухня, в покои эти входили через пристроенную переднюю. В самой большой комнате висела прекрасная керосиновая лампа на тридцать свечей с абажуром. С другой стороны дома располагались, по старинному голландскому обычаю, конюшни и хлев. Туда входили прямо с кухни. Напротив дома был выстроен каретный сарай, вмещавший разные средства передвижения тех времен: карету, линейку, двуколку, бричку и фаэтон – отец служил волостным курьером. Еще у нас было небольшое хозяйство. Родные арендовали, кроме этого, десять десятин земли, платя по пять рублей за одну десятину в год, чтобы был корм для коней и основные продукты – мука и масло. В саду росли абрикосы, вишни, сливы, несколько персиковых деревьев. Все владение было окружено, как изгородью, шелковицами, а перед домом, где был цветник с розами, стояли три ясеня, очень высокие, которые казались бодрствующими над жильцами дома верными стражами.

Недалеко от нашего дома, на пригорке, был построен большой дом из красного кирпича – Народный дом, в котором проходили игры, встречи, театральные представления, также и школьные. Я выступала там неоднократно. В спектакле о французской революции я, одетая в розовое платье и черную шляпку, играла даму. Еще в Народном доме показывали фильмы. Часто вместе со школьными подругами мы смотрели сквозь стекло в зал, завороженные действием, плывущим на экране. Во время революции в доме том разместился полевой госпиталь. Поблизости стояла евангелическая церковь, к которой вела аллея. Очень мне нравилась эта церковь – белая, простая, с высокими ступенями. Среди знатных последователей веры евангельской выделялось богатое семейство Эвертов. Одна из их дочерей, очень красивая, была женой пастора.

* * *

Колония Великокняжеское, основанная голландскими переселенцами, а может быть, их потомками, рожденными уже в России, становилась местом, где охотно селились люди других народов – немцы, поляки, русские. Скорей всего, привлекали их к этому лад, порядок, достаток и хорошая организация жизни работящих людей. Знаю, что так было и в других голландских колониях. Я помню фамилии и семьи некоторых поляков, живших в Великокняжеском. Напротив нашего владения держал маленький магазин пан Гюнтер. Немного дальше, тоже на улице Почтовой были дома двух братьев Жаков – Рудольфа и Хенрика. Помню еще семью Дылеских и главу семейства, вправлявшего кости, если кто-то вывихнул руку, ногу, или повредил позвоночник. Мы, потомки голландцев, выговаривали эту фамилию как «Деляшце». Жило в великокняжеском еще семейство Кочмарков, а в недальнем Невинномысске принимал пациентов доктор Венцковский – «Frauenarat», пользовавшийся огромным уважением. Мужем моей тетки был поляк Радовский, а у мамы был двоюродный брат – лекарь Петр Завадский. Он тоже пользовался большим признанием, и когда приезжал к нам, с визитом, это было событием. В Великокняжеском и окрестностях жили, вместе с католиками и православными, адвентисты и католики – прихожане костела, бывшего в двенадцати километрах в станице Рождественской. Все эти люди жили согласно, независимо от национальности и вероисповедания относясь с уважением и пониманием друг к другу. С течением лет изменялся и стирался первоначальный голландский характер колонии.

* * *

Последствия революции 1917 года не раз охватывали тихое Великокняжеское. Зловеще дали о себе знать они в 1919 году, когда Советская власть арестовала двоих моих братьев – Давида и Генриха. Их обвиняли в том, что они, работая в волостной управе, выдали человеку, которого разыскивали революционные власти, пропуск для проезда в ближайший поселок Невинномысский. Постановление о смертной казни для братьев указывало, что они помогли известному человеку, может быть, генералу или дворянину, который скрывался. Случайные встречи с такими людьми, бродящими в изношенной одежде, заросшими, неопрятными, с нарочито грязными, как бы натруженными ладонями, не были в то время редкостью.

Помню день, когда я с родными ехала на суд над братьями в лежащую километрах в двадцати станицу Казминка. И сейчас еще неясно вижу лица родных людей, не знающих, чем закончится разбирательство. Только благодаря предусмотрительности, смелым и решительным действиям отца, знавшего местные власти, братья избежали расстрела.

В апреле 1922 года умер от тифа отец. Вместе с его уходом мы утратили основы нашего существования – маленькое домашнее хозяйство не могло обеспечить средств для жизни семьи. Немного раньше смерти отца дом покинули двое старших братьев и старшая сестра.

Все больше работала мама. Я поехала в Армавир в надежде получить работу в тамошней аптеке. Аптекарь посмотрел на наивную девушку, развел руками и сказал, что не может дать мне даже должность помощницы. Вернулась домой.

И так начался этап моей жизни, наполненный наукой, трудом и заботой о выдержке и терпении.

В 1928 году я окончила пятилетнюю гимназию – Александродарскую школу второй ступени колонии Великокняжеское. 15 июня я получила аттестат зрелости, в котором значилось, что во время учения «обнаружила особую любовь к литературе». Наверное, это была заслуга учительницы русского языка – Ольги Диевны Мазаевой, которая организовала также и наш школьный театрик. А муж ее, Фрезе, был учителем физики. Хотя я уже давно не лелеяла мечту стать доктором, решила найти работу, чтобы помогать семье – учиться не могла по той же, материальной причине. Окончание гимназии давало мне возможность поступить на учительскую должность, поэтому я решилась ехать в Западную Сибирь, где всегда было много работы. В тот же самый год в Сибирь уехали мои подруги Ольга Феттер, Анна Конрад и друг Генрих Фишер. Покидая родной дом, добавляла себе храбрости, призывая образ отца, часто повторявшего по-голландски: «Sie jeracht on fercht die fer seenem» («Поступай справедливо и ничего не бойся».) Мать и сестра простились со мной на железнодорожной станции «Невинномысск», откуда я поехала в Славгород – далеко за Омск. Оттуда – еще километров сорок до меннонитской деревни Редкая Дубрава. Деревенька была небольшая, окруженная полями и березовыми рощами. Все дома ее выстроились вдоль одной дороги-улицы: жилые дома, школа, костел, небольшой магазин и деревенское управление – дом, в котором заседал секретарь Кляссен. Я поселилась в одном из самых больших домов в нанятой небольшой комнате с отдельным входом. Одна из стен комнаты была целиком стеной печи, топка которой находилась в помещении хозяев. Зимой в этой комнате всегда было очень тепло.

Школа была трехклассной и располагалась в одном доме. Как удавалось учить одновременно двадцать восемь детей? На первой скамье сидели ученики первого класса, дальше – второго и третьего. Уроки проходили, насколько я могу судить, с хорошим результатом. Это доставляло мне много радости. Плата за мою работу была 38 рублей в месяц, из которых я высылала маме 15, а к Рождеству – 25 рублей. Посылала еще посылки с бельем и одеждой, игрушки и сладости для сестры. Мама потом часто вспоминала, как ценна была эта помощь.

* * *

Был 1929 год. Занятия в школе кончились, и я поехала на каникулы в Великокняжеское. А там в это время появился представитель создаваемого в Одессе Педагогического института, который подбирал кандидатов на четырехлетний курс. Посоветовавшись с мамой, я решила сдавать экзамен. И была принята.

Я училась на литературном факультете, который готовил учителей для немецких школ. В студенческие годы явственно чувствовалось проникновение сталинской системы во все области жизни. В то время был лозунг: «Пятилетку – в четыре года!» Об этом я должна была подготовить статью в стенную газету. По невнимательности я совершила фатальную ошибку, написав: «Четырехлетний план – за пять лет!» Легко вообразить себе, какая была реакция. Только благодаря доброжелательности преподавателей я осталась студенткой. Однако меня требовалось наказать. И от этого защитил меня наш самоотверженный декан Качоровский. Взволнованный этой историей, он сказал представителям властей несколько слов: «А вы бы хотели, чтобы она ползала перед вами на коленях?»

30 июня окончилось мое учение, и я получила диплом. Получила работу учителя немецкого языка и литературы в средней немецкой школе в селении Чебриково – около ста километров на северо-западе от Одессы. Это была типичная немецкая деревня, в центре ее стояла лютеранская церковь. Мне очень там нравилось. В Чебриково царили порядок и спокойствие.

В ту пору мама, не в силах больше управляться с домашним хозяйством, вместе с младшей дочерью Гертой оставила Великокняжеское и приехала ко мне.

* * *

Настал 1934 год. Из Чебрикова мы перебрались за тысячи километров – в лежащую у восточных рубежей Узбекистана Фергану, где служил в армии брат Вильмар. Я получила работу в школе рабочего поселка, расположенного неподалеку от местности Чимион, где были нефтяные промыслы. Судьба распорядилась так, что на этих нефтяных промыслах работал мой будущий муж Евгений Герман. Он был родом из Лодзи, где родился 25 марта 1909 года в семье евангелического пастора. Высокий, ладный, с серо-голубыми глазами и вьющимися темными волосами. Когда-то он был дирижером хора. Отлично говорил по-немецки, по-голландски и по-русски. Он читал множество книг, знал на память неимоверное количество стихов, пел, играл на гитаре и скрипке. Он рассказал мне, что бежал из Донбасса, где был занесен в «черный список»…

Наше счастье и желанный покой не продлились долго. «О вашем муже спрашивали!» – сообщила мне телефонистка. – Не слышали? В Ленинграде убили Кирова!» «Что общего имеет мой муж с этим убийством?» – подумала я. Но все стало так пронзительно и ясно – любой гражданин этой страны мог быть обвинен. Такое было время. Мы решили как можно быстрей уехать подальше, где нас не знают и не найдут. Подались в Ургенч, расположенный в северо-западной части Узбекистана, забрав и мать с сестрой. В Ургенче после армии жил мой брат Вильмар – он работал зоотехником. Сначала грузовиком мы доехали до Чарджоу, где пересели на колесный пароход. Я называла его «ковчегом». Пароход этот плыл, приводимый в движение громадным деревянным колесом. Когда он садился на мель, мужчины закатывали рукава и большими рычагами сталкивали его. На ночь ковчег причаливал к берегу. Трудности путешествия я переносила, будучи беременной. Мы добрались до Ургенча, в котором надеялись обрести покой и безопасность. Нелегко было нанять жилье – комнату в глинобитном домике с окном в потолке. Комната была очень неудобной. Мы быстро отыскали работу: я – в школе, учительницы немецкого, муж – в городской пекарне – бухгалтера. Узбеки очень уважали и ценили труд Евгения.

В день 14 февраля 1936 года родилась наша доченька. Мы дали ей имена Анна-Виктория. Радость наша не знала границ, Анечка была здоровым и красивым ребенком. Я повязала ее головку белым платочком, «выглядит, как маленькая колхозница», – писала в то время матери из больницы. Через несколько дней приехал Евгений. Шел дождь. Двухколесной «каретой» перевез нас на новую – лучшую – квартиру. Она тоже была глинобитной, но большой и с нормальными окнами – в стене. Была она на холме, вблизи пекарни. После короткого отпуска я должна была вернуться к работе. Мама приносила Анечку в школу, чтобы я могла ее покормить. Мои ученики кричали в этот момент: «Апа, Апа, оуе кельды! Сенеке кизимка чорайлек!» (Госпожа, госпожа! Бабушка пришла! Твоя девочка очень красивая!) Они радовались, видя мою девочку – светловолосую и беленькую.

Следующие полтора года текли достаточно спокойно. Я, проработав три года, получила звание учителя средней школы. Наступило жаркое лето 1937 года. Анечка заболела. Она буквально таяла на глазах. Мы всей семьей выехали в Ташкент к доктору. Диагноз: паратиф. Я решила остаться с дочкой, матерью и сестрой в Ташкенте. Мы наняли жилье в старой части города, у узбека. Когда хозяин увидел Анечку, он сказал: «Это паратиф. Я сейчас принесу лекарство».

Он дал мне плод граната, шкурку которого, по его рецепту, нужно было залить тремя стаканами воды и варить, пока не останется один стакан. Вот этот отвар мы давали Ане пить. Очень скоро дочка начала возвращаться к жизни. Хвала Богу! Муж и брат тем временем уехали в Ургенч, чтобы, устроив неотложные дела, вернуться к нам. Мы все решили осесть в Ташкенте – город этот, как и сейчас, был ухоженным, там был прекрасный и большой парк Пушкина, в котором, как в Лондонском Гайд-парке, стояли трибуны. Узбеки, одетые в яркие шелковые халаты, искусно вышитые тюбетейки, пели с них любовные песни: «Ой оподзон тенга керень сыз джуда чорайлек!» (Дорогая госпожа, посмотри на меня, ты очень хороша!) Возле губ они держали фарфоровую тарелку, и обращали ее в разные стороны, а отраженный от нее голос звучал необыкновенно – вибрировал и достигал слушателей с разных сторон, а временами смолкал вовсе.

Уже в августе 1937 года я начала работать учителем немецкого языка в средней школе им. Чапаева. Мама заботилась об Ане. Мы с нетерпением ждали приезда Евгения и Вильмара. Увы – 25 сентября 1937 года муж и брат на волне общих репрессий были арестованы. Многие дни и месяцы я жила надеждой, что отыщу их, в какой бы тюрьме они ни были. Я ждала в ту пору второго ребенка и очень хотела услышать добрую весть о Евгении. Но прокурор объявил самое жестокое: «Ваш муж сослан на десять лет без права переписки с родными». «За что?» Ответа я не получила. Мне не позволили даже ни одного свидания. О брате тоже не получила никаких сведений. Настал день 28 февраля 1938 года. Опоздавшая карета «Скорой помощи» везла меня в больницу. Пришлось ей остановиться, ибо уже начались роды. Там я и родила здорового и большого сына. Назвали его Фридрих – в честь свекра. Потом я шутила, что, когда сын пойдет в армию, то напишет в биографии: «Родился в Ташкенте на улице». Биография в СССР всегда должна была быть очень подробной.

И вот мне сказали, что в Москве есть контора, где можно узнать обо всех арестованных со всего СССР. «Это, должно быть, огромный дом, куда вмещается картотека миллионов арестованных, сосланных и убитых». Решила туда ехать. Малюток оставила под опекой мамы и сестры. В Москве, конечно, я ничего не узнала, хотя часами стояла в толпе женщин со всей России в очереди за информацией.

– Вы откуда?

– Из Ташкента.

– Там и ищите, – ответили мне из окошка.

Возвращалась поездом в полном смятении. Проводницы, угощая меня чаем и хлебом, спросили, зачем я ездила в Москву?

– Ты не плачь. Ты молодая, а Москва слезам не верит. Молись и проси Бога о помощи. Приезжай к нам в Сталинск. Вокруг тайга и недалеко лагерь на восемнадцать тысяч заключенных. Может, и твои там? Пойдешь и узнаешь.

* * *

Дома мы приняли решение – всей семьей ехать из Ташкента в Сталинск, расположенный в Восточной Сибири где-то между Обью и Енисеем. К сожалению, Фридрих начал в это время болеть, скорее всего, из-за жаркого климата. Полная сомнений, я в августе 1939 года оставила работу. Дирекция на прощание объявила мне благодарность и подарила дамскую сумочку.

Итак, мы двинулись в Сибирь. По мере удаления от жарких районов Узбекистана и Казахстана сынок чувствовал себя все лучше, а около Новосибирска начал улыбаться. Анечка тоже была здорова. Мы добрались до городка Осинники в Новосибирской области, недалеко от Сталинска, где меня приняли на работу в среднюю школу № 30. Теперь нужно было как можно скорее начать искать Женю и Вильмара, пользуясь коротким летом. Я собрала посылку. Специальной железнодорожной веткой через тайгу добралась до конечной станции в районе лагеря, откуда могла дойти до лагерной администрации. В поисках канцелярии я наткнулась на человека, как оказалось, бывшего заключенного.

– Я уже отсидел свое, вызвал жену из Крыма и работаю здесь. Я вам помогу увидеть списки сосланных.

В большом волнении я ждала хоть какой-то весточки от него, и вот узнала, что Вильмар – в восьмой колонии, а Евгения в лагере нет.

А в канцелярии коротко и официально, даже не взглянув на меня, ответили:

– Если ваши в лагере, посылку передадим, а свидания не получите! Все!

Я боялась и рот раскрыть. Выйдя из канцелярии, я встретила того самого человека. Он предложил мне рискованную возможность перевести брата в ближнее поселение. Разумеется, за большие деньги. Намекнул и на нелегальное свидание – тоже за деньги. Пройти на территорию я могла под видом санитарки. Благодарю Бога, что этого не случилось – я не смогла бы хорошо сыграть эту роль, и, может быть, обрекла бы и себя на ссылку.

Когда настала зима, в лагерь двинулась мать – в надежде на свидание с сыном. В канцелярии услышала от начальника: «Мать, возвращайся обратно. Свидания с сыном не получишь, а посылку передадим».

Наступил 1940 год. Мы праздновали его начало в школе. И это был счастливый день. В большом зале Аня и Фридрих зачарованно смотрели на огромную украшенную и зажженную елку и слушали пение детей. В одну из этих минут Аня обняла братика и поцеловала его. Господи, Боже! Мои сироты!

Весной мы решили, что мама с Фридрихом и Аней вернутся в Ташкент. Там было много фруктов и овощей. Лучше был и климат, кроме лета, когда не шли дожди, и надо было беречь детей от зноя. Я с сестрой оставалась в Осинниках до конца учебного года. Утешала только мысль, что Вильмар получил наши посылки и понял, что мы отыскали его. Позднее он писал сестре об этом – когда смог отослать несколько писем. В Ташкенте дети заболели скарлатиной и попали в больницу. Неожиданно я получила телеграмму: «Срочно приезжай, дети больны». Я тут же выехала к матери, оставив в Осинниках сестру – в то время ученицу. Добралась я до Ташкента за пять дней, но опоздала. Когда вошла домой, увидела только Анечку. Мать с плачем воскликнула: «Сыночек не живой!». Крик и плач. Я не могла вымолвить и слова. Анечка, бледная после болезни, прижалась ко мне. Фридрих умер в больнице в мае 1940 года в день, когда его должны были выписать из больницы вместе с Аней. Мама как раз принесла одежду, и, когда вошла в палату, Фридрих был уже мертв. Похоронить его она должна была немедля. Наняла узбека, который на ослике, запряженном в возок, отвез гроб на кладбище.

* * *

В Осинники я больше не вернулась. Нашла работу в школе, в которой работала до отъезда в Сибирь. Неожиданно вечерний Педагогический институт пригласил меня провести занятия по лексике, фонетике и грамматике немецкого языка. Я не хотела браться за эту работу – боялась обратить на себя внимание. «Может быть, они знают, что я искала в лагерях близких, и хотят, чтобы я была перед глазами?» Но, по совету матери, я все-таки с сентября 1940 года начала работать в институте, ректором которого был Доос. Через некоторое время меня пригласили преподавать немецкий в Ташкентский университет. Я начала готовиться в аспирантуру и учить английский. Мы спокойно себя чувствовали в нанятой у доброжелательных улыбчивых узбеков квартире. Вокруг господствовал порядок, и все было, или казалось, длинным – дом, двор, вся усадьба. Хождение улицей, по обеим сторонам которой тянулись дувалы, было похоже на путешествие по ущелью. Однажды я возвращалась домой узкими улочками, полная тревожных предчувствий. Впереди медленно ехала машина – я не могла ее обойти. Рядом шел мужчина в кожаном плаще. Все двигалось в сторону, где жили мы. Я была взволнована. Однако наш дом миновали. Да. С тех пор, как не было вестей о Евгении, я жила в постоянном страхе. Мама придавала мне силы, а огромной радостью была маленькая спокойная Аня. Когда ей минул пятый годик, мы с ней пошли в магазин с игрушками. Доченька от радости целовала мне руки и выбрала только одну игрушку. В этом мнимом спокойствии я, благодаря студенту Владиславу Краузе, была предупреждена о грозящем аресте. «А несчастье не спит – всегда меня найдет». Появились опасения: «Что будет с Аней, мамой и сестрой?» Обычно детей в таких ситуациях отбирали у матерей и отдавали в детский дом, меняя им даже имена и фамилии. Но вместо этого в январскую ночь 1942 года меня разбудил стук в дверь. Мне предъявили постановление об аннулировании нашей прописки и выселении. В этот момент Аня с мамой были в Фергане – из-за того, что не было билетов на поезд, они не могли ко мне тотчас вернуться.

– Нельзя, нельзя! – крикнула проводница, когда мама с Аней хотели войти в пустой вагон. Поезд тронулся, а они остались стоять на перроне. «Я поняла, что нас выселяют», – говорила потом мама. Сидевшие в пустом вагоне проводницы открыли двери.

* * *

Мы покинули Ташкент вместе с группой жителей. Товарными вагонами нас вывезли за Бухару, в район Рометан. Поселились мы в землянке с чужими людьми. Не было работы и не было еды. Маме удалось продать немного белья за стакан крупы. Когда нашлась работа в школе, в пятнадцати километрах, оказалось, что ученики, как и их родители, не знают русского. Я не знала узбекского. Опять без работы. Вдобавок заболела Аня. Я сидела возле нее и читала сказки.

– Мамочка, читай, только читай, – просила Аня. Думаю, так она забывала о голоде. В Рометане чуть не погибла моя сестра, когда отказалась сотрудничать с НКВД. Энкавэдэшный чин хотел ее тут же застрелить – у свалки во внутреннем дворе. Сестра, парализованная страхом, медленно выходила из помещения, но в последний момент выскочила на улицу. Она немедленно решила выехать из Рометана. Добралась до Бухары, где тамошний офицер, узбек, позволил поселиться в Ургенче, где она нашла работу на аэродроме. Сестре удалось узнать, что стало с Евгением и Вильмаром. Жене достался тяжкий жребий: в 1938 году он был расстрелян и похоронен в общей могиле. «Десять лет без права переписки» – был в то время смертный приговор, о чем мы узнали через несколько десятков лет. Вильмара допрашивали непрерывно 82 часа, добиваясь безуспешно, чтобы он подписал признание в том, что он шпион. Сосланный в Сибирь, он, после получения от нас посылок, был переведен в лагерь в Котлас. Я тоже, по совету матери, покинула Рометан. Бежала с Аней в Орловку, деревню в Киргизии, где жили потомки голландских переселенцев. Получила работу в школе. Но везде были страшные бедность и голод. В Орловке я познакомилась с поляком Германом Бернером. Он помог нам пережить самые тяжелые дни, делясь всем тем, что имел сам. 4 апреля 1942 года мы поженились. Но уже в декабре меня мобилизовали в «Трудармию», то есть на принудительные работы. Как можно скорее мы должны были явиться в Ленинполе – районный центр. Мною снова овладело отчаяние. «Нет рядом матери, что будет с Аней?» Мне была дана маленькая повозка, на которую я посадила дочку, и мы путешествовали так до райцентра, в котором застали толпы женщин под охраной конной милиции. Анечка, одетая в бежевый плащик, запела грустную песню тех лет: «Мы простимся с тобой у порога, и, быть может, навсегда…» «О чем думает этот ребенок, Боже?» Вскоре мы действительно должны были расстаться. На счастье, доченька оставалась под опекой знакомой женщины. Когда мы прощались, Аня страшно плакала и кричала. До сего дня я помню это, и не могу об этом писать. Вместе с другими женщинами меня увезли в Узбекистан, на станцию Чимион, где мы работали на строительстве дороги. Я не могла вынести тамошних квартирных условий: огромного грязного караван-сарая, где, вдобавок, останавливались узбеки со своими ослами, когда приезжали на базар. Поэтому спала на улице, где меня с легкостью обокрали.

– Ты с этим пришла? Если бы корову украли – я понимаю, но тряпки? Иди себе! – услышала в отделении милиции.

Что до строительства, то я быстро заметила, что там слишком много людей. Благодаря доброжелательности и пониманию доктора, я смогла вернуться в Орловку, где уже ждала меня привезенная опекуншей Анечка, а также мама и Герман. Муж вскоре уехал, чтобы вступить в создаваемое на территории СССР Войско Польское. Мы прощались, не предчувствуя, что больше не встретимся. Герман пропал на войне. Мы жили в такой страшной нужде, что я отважилась украсть с колхозного поля соломы, чтобы обогреть холодную комнату. Мама пекла тогда лепешки из отрубей. Мне удалось в то время выменять запас тетрадей – бумага была товаром дефицитным – на одежду. С этого времени вместо пальто у меня была военная шинель. Осенью 1943 года Аня пошла в первый класс, однако, вскоре заболела. Доктор, карачаевец, выселенный с Кавказа, посоветовал сменить климат. Мы хотели вернуться в Ташкент, но меня предупредили, что это грозит арестом, ибо обязательной была усиленная система контроля документов. Нам позволили поселиться в недалеком Джамбуле, расположенном сразу за границей, в Казахстане. Я работала учителем немецкого языка.

В 1944 году неожиданно дошла до нас весть о смерти Вильмара. Он умер от туберкулеза 25 декабря 1943 года в лагере около Котласа. Похоронен в братской могиле, которую никогда не дано мне посетить.

В Джамбуле, где мы так и жили дальше вместе с Аней и матерью, застал нас конец войны. Как жена поляка, я собрала, вместе с матерью, документы на репатриацию. Боже, как радовались мы получению разрешения на эмиграцию. 30 марта 1946 года нам вручили постановление, разрешающее выезд в Польшу на постоянное жительство. И снова на станции – красно-бурые товарные вагоны. В этот раз мы сели в них с радостью, и 5 мая ехали на новую родину. На границе, на стороне советской, услышала напоследок: «Вы еще узнаете, что там не так уж хорошо». А я молчала и знала свое: теперь мы свободны. В Польше мы поселились сначала в Щечине-Столчине, оттуда в июле 1946 года выехали в Нижнюю Силезию в Нову-Руду. Только в 1949 году я приняла решение переехать во Вроцлав, где легко могла найти работу преподавателя иностранных языков. Аня уже бегло говорила по-польски.

...

> Перевод Ольги Чернятьевой

> Литературная обработка Збигнева Ендрыховского

## Четыре интервью Анны Герман

> Есть на далекой планете

> Город влюбленных людей.

> Звезды для них по-особому светят,

> Небо для них голубей…

> Белые стены над морем,

> Белый покой и уют.

> Люди не ссорятся,

> Люди не спорят,

> Люди друг другу поют…

> Виктор Орлов. «Город влюбленных»

В Санкт-Петербурге Анна Герман была много раз, ленинградцы ее очень любили. В каждый приезд певицы ленинградский журналист Лия Леонидовна Спадони встречалась с ней, так появились на свет эти четыре интервью.

Интервью первое. Июль 1972 года.

Большой летний театр в Измайловском саду. Зрители не расходятся, ждут появления Анны.

А Анну задерживаю я. Она сидит обессиленная, облокотившись на гримировальный столик, в зеркале отражается ее совсем девичий нежный профиль и выбившиеся из подобранного «хвоста» вьющиеся золотистые и тоже усталые пряди волос. Кругом охапки цветов, собрать их у Анны нет сил.

Я вижу, как она устала, и мне неловко терзать ее расспросами.

–  Анна, может быть, не сейчас… но кто знает, что будет у вас в последующие дни?..

– Нет, давайте лучше сейчас. Я немножко отдышалась, а вы говорите со мной как доктор, так что ничего…

Я вынимаю из сумки журнал «Польша» 70-го года с портретом Анны Герман на обложке. Очень похудевшая, в андалузском наряде, она стоит вполоборота, лихо подбоченясь, и счастливо улыбается.

–  Вот этот журнал – всему виной, – говорю я. – Стоило мне прочитать статью о вас, как я поняла, что должна видеть вас, слышать и говорить с вами. Но пришла я не от музыкальной редакции, а от литературно-драматической, и поэтому мой основной вопрос связан с вашей книгой. Скажите… Вот теперь, когда самое страшное уже позади, когда вы снова вышли на эстраду, когда фактически началась ваша вторая «рукотворная» жизнь, что бы вы написали, если бы у вас появилось желание и время написать вторую часть «Вернись в Сорренто?…», но уже без вопросительного знака?

– Ну, тогда начать надо с того, что я жить не могу без своей любимой работы. Возвращения к ней мне пришлось довольно долго ждать, потому что, когда я выздоровела: смогла сидеть, потом ходить, потом даже гостей принимать, смеяться, петь очень долго не могла – а мне без пения совсем плохо…

И как-то принесла мне моя очень хорошая знакомая, Алина Новак, несколько своих стихотворений и предложила попробовать сочинить на них музыку – все-таки это ближе к песне, к сцене, к моей работе. Я попробовала, и получилась «Человеческая судьба» – 12 песен, которые я потом написала, вошли в пластинку именно с таким названием: «Человеческая судьба».

Ну, потом я попробовала писать музыку и на слова других знакомых и друзей, и таким образом я приближалась к тому дню, когда опять можно было бы выйти на сцену.

А вообще… Все мы должны строить свою жизнь сами, но жить, по-моему, намного легче, когда чувствуешь внимание и сердечность других людей… Не знаю, хорошо ли, ясно ли я выражаюсь по-русски?..

–  Вы имеете в виду письма?

– Да, когда я лежала больная, удивительно, я плохо помню эти первые месяцы, даже годы, я получала множество писем. Еще в Италии мне писали, потому что я была там довольно популярна…

Из Сицилии, из маленьких городков, присылали письма, цветы, маленькие сувениры, и потом, когда я уже вернулась домой, когда стало известно, что я живу в Варшаве, в больницу стали присылать письма совсем чужие люди… Ведь я их никогда в жизни не видела, а они писали такие теплые слова, призывали меня быть бодрой, говорили, что я им нужна, то есть песни мои нужны, и это мне очень, очень помогало…

Находясь сейчас в Советском Союзе, я хочу поблагодарить тех, кто мне писал. Я выбрала для этой гастрольной поездки именно Сибирь, поскольку никогда там не бывала. Четыре раза выступала в Советском Союзе, и всегда наш путь вел на юг, в прекрасную Грузию, к Черному морю. А большинство писем я получила именно из далекой Сибири от людей, которые когда-то по радио слышали мои записи.

И я сказала себе, что, когда соберусь немножко с силами и смогу поехать в первую гастрольную поездку, попрошу, чтобы мне устроили турне по Сибири. И вот теперь мои планы осуществились.

–  Наверное, такое страшное «происшествие», как вы называете катастрофу, не могло обойтись без переоценки ценностей?.. Изменилось ли что-нибудь в вашем отношении к миру, к людям, к сцене?

– Мир я вижу теперь иначе – наверное, просто в других красках… Композиторы мне часто приносят очень хорошие песни, с глубоким смыслом, но мне не хочется их петь, потому что они грустные, а мне хочется петь о радости жизни, о любви, чтобы люди улыбались, но, конечно, иногда и всплакнули, потому что это очень очищает душу… Но не слишком часто. Все-таки радости и смеха должно быть больше.

–  Вот вы сказали «слезы очищают душу», а могли бы вы сказать, что на несчастьях учатся, хотя в вашем случае «несчастье» – это, конечно, не то слово…

– Да-а, пожалуй… Чему я, так сказать, «научилась» за эти годы, – пониманию того, что для человека самое главное в жизни. Моя мама – педагог, она всю жизнь учила детей, потом студентов, больше тридцати лет… Но вот недавно оказалось, что ей необходимо оперировать глаза… Это была очень трудная операция, после нее она уже не смогла вернуться к своей любимой работе. И так как я теперь здорова, могу работать, у моей мамы фактически никаких материальных проблем нет. Она может спокойно жить в своей квартире и, казалось бы, радоваться жизни… И что же оказалось? Моя мама вовсе не так уж и счастлива. Не помогают ни экскурсии, ни театры, ни кино – страшно трудно ей найти свое место в жизни…

Так вот я хочу сказать, что человеку, конечно, очень нужна любовь близких, семейное счастье, но еще важнее найти свое место в жизни, которое даст возможность приносить пользу людям и без которого не сможешь жить. По-моему, это самое главное для того, чтобы быть счастливой.

Дело не только в том, чтобы зарабатывать деньги и жить изо дня в день, а чтобы то, что ты делаешь, доставляло радость…

Вот это я поняла за эти трудные для меня годы. Я могла бы вернуться к микроскопу, к моей профессии геолога, нашлась бы какая-нибудь другая работа, не только бродить по горам, этого бы я теперь не смогла. Но я полюбила всем сердцем свое дело, и до тех пор, пока будет можно, пока мои зрители захотят видеть и слушать меня, я буду с огромным удовольствием петь для них.

–  На концерте вы рассказывали о Леониде Телиге. Ваша песня на его слова мне очень понравилась. Но мне показалось, что вы о чем-то умолчали… недоговорили о чем-то невеселом…

– Да, я не сказала, что он был уже болен, когда пошел в плавание, и знал об этом, но я не хотела говорить публике… Зачем? А теперь его нет…

–  Вы хотели, чтобы мы тоже знали и помнили о нем, да?

– Да, конечно…

–  Как он вошел в вашу жизнь?

– Я считаю, что мне просто было подарено судьбой познакомиться с ним. Леонид Телига был мореплавателем, он обогнул земной шар на своей маленькой яхте «Опти», названной так от слова «оптимизм».

Мы познакомились довольно необычно. Отправляясь в свое путешествие, он взял с собой несколько записей, чтобы там, в океане, послушать иногда любимую музыку. И среди других оказалась песня в моем исполнении. Очень красивая песня, которая говорит о том, что, где бы ты ни был, всегда вернешься домой, самым, самым маленьким судном, самым последним трамваем ты всегда вернешься к себе домой.

Песня называется «В дождь и бурю» («Deszczem zawieja»), а он назвал ее «Тоска». Я даже не знала, когда мы встретились, о какой песне он говорит: «Я все слушал твою «Тоску» там, в чужих океанах и морях».

В журнале «Панорама», который выходит в Силезии, было напечатано интервью со мной, когда я возвращалась, так сказать, к жизни, и в той же «Панораме» рассказано и о его путешествии. Он прочел этот журнал где-то далеко, в Южной Африке кажется, в польском посольстве, и, таким образом узнав о моей судьбе, прислал мне очень сердечное, теплое письмо, в котором писал о тех трудностях, которые встречаются ему в пути. «У тебя тоже трудный рейс – к здоровью, – писал Телига, – но держись, а когда я вернусь домой, то мы обязательно встретимся».

Я ответила, письмо застало его где-то очень далеко, и после окончания рейса они с женой действительно приехали к нам в Варшаву.

Мы сразу подружились, потому что это был человек, которого просто невозможно не полюбить, такой он был веселый, полный энергии, он вообще был очень добр к людям… У него была очень простая жизненная философия, о которой я часто вспоминала во время своей болезни. Такая же, как в моей песне, которую он взял с собой. Он не ждал, когда придет счастливый день, а радовался любым мелочам. Каждый день он находил что-то, что доставляло ему радость, и был счастлив. Это давало ему силы встретить следующий день.

Ведь это плавание мог совершить только такой человек, как он. У него не было больших средств, его яхта «Опти» была крошечных размеров, просто скорлупка ореха, а когда ему не хватало денег, он останавливался в портах, писал акварели, продавал их и таким образом двигался вперед.

Мечта у него действительно была большая, и энтузиазма много. Я все это не раз вспоминала потом, когда частенько, не скрываю, мне бывало очень тяжело, потому что довольно долго пришлось ждать полного выздоровления…

И вот теперь я бы хотела сказать, зная, что в эту минуту, когда мы с вами беседуем, есть очень много людей, у которых какое-нибудь несчастье, которые лежат в больницах: «Не унывайте и не отказывайтесь от помощи и сочувствия близких, потому что с ними легче победить и болезнь, и несчастье, и просто пасмурные дни, которые у каждого человека бывают. По-польски говорят: «Glowa do gory, kochanie!» выше голову, друзья!»

Интервью второе. Лето 1974 года

– Анна, в этом году у вас довольно необычная программа, не только потому, что вы приехали с новыми актерами, но и по построению и по настроению…

– Мы все очень радовались поездке, но времени для подготовки у нас было мало, потому что этот год проходит под знаком тридцатилетия Освобождения Польши и мне хотелось, чтобы в нашей программе это нашло отражение. Поэтому в моем выступлении есть маленькая часть «Воспоминание», где я пою две песни о войне. Была еще одна песня, но мне показалось, что это уже много, и я остановилась на двух.

–  Каких актеров вы в этот раз привезли?

– Они из Варшавского музыкального театра. Может быть, наша программа не столь уж модная, не в стиле шумных «шоу», но иногда слушатели совсем не прочь посидеть в тишине и немножко отдохнуть. Поэтому моя совесть чиста.

–  Еще раньше я обратила внимание на ваше чуткое отношение к молодым коллегам, к их творческой судьбе. Что вы считаете нужным воспитать в молодом актере в первую очередь, какие качества исполнителя и человека?

– Нельзя выходить на сцену внутренне не подготовленным – за это, по-моему, в тюрьму надо сажать! (Смеется.) Мне кажется, что моим молодым коллегам, которые уже работают в театре, знакома дисциплина, пунктуальность, и хорошо то, что они молоды и к работе относятся с большой сердечностью, у них все впереди, им пока ничто не надоело, это очень хорошо. И еще важно, чтобы в ансамбле была дружеская атмосфера. Это, к счастью, у нас есть.

–  Вы имеете возможность выбирать партнеров или это случайные люди, которых вы просто объединяете?

– Я иногда могу пригласить кого-то в наш коллектив, но не всегда те, кого я выбрала, свободны, такова уж наша жизнь, все спешим, у всех свои планы, и иногда трудно все совместить.

–  Я, собственно, пытаюсь выяснить, что вы считаете ведущим, главным качеством эстрадного артиста, о чем вы заботитесь сами (хотя это очевидно, когда вас слушаешь), от чего вы пытаетесь предостеречь молодых актеров и что стараетесь в них пробудить, ведь вы – педагог, это бесспорно, но как вам удается так искусно, незаметно, оказывать свое влияние… Они, наверное, и не замечают ничего, им кажется, что всего этого они достигают сами…

– Теперь, когда я пою все второе отделение, я еще сильнее чувствую, что выйти на эстраду – это огромная ответственность. Выйти и спеть две, три, четыре песни, когда участников много, конечно, тоже ответственно, но все же, это совсем другое дело.

Сделали свое дело хорошо – и пожалуйста, следующий. А тут надо с начала до конца всех заинтересовать, каждому что-то подарить, чтобы зрителю не захотелось встать и уйти.

И дело здесь, по-моему, не только в том, чтобы хорошо, правильно спеть песню, все ноты чисто вытянуть, текст не забыть. Но надо еще выйти к людям с большим чувством симпатии, невзирая на то, примет тебя зал или нет. Ведь вообще-то лучше давать, чем брать, правда?

Выйти и отдать все, все, что можно. И стараться быть самой собой, никому не подражать, чтобы быть естественной, потому что двух-трех человек в зале, может быть, и можно обмануть, но когда их четыре тысячи или триста, то ведь большинство хочет правды и честности. Это, по-моему, самое главное.

–  Анна, прошлый раз вы неожиданно явились в образе конферансье, причем очень остроумного, милого и так легко поддерживающего контакт с людьми, хотя специально драматическому мастерству вы, кажется, не обучались. Теперь вы играете и поете одновременно. Как у вас возникли такие мысли? Появляются какие-то новые возможности, новые партнеры – и они подсказывают новые способы выражения?

– Конферансье я, конечно, не настоящий. Говорить, а потом петь очень тяжело. Это все вокалисты знают. В опере даже, кажется, запрещается разговаривать перед выходом на сцену. Но мне показалось, что это очень заманчиво, возникает тесный контакт между слушателями и исполнителем, поэтому два года тому назад я попробовала обратиться с несколькими теплыми словами к своим слушателям, и это себя полностью оправдало. И, несмотря на то, что мне в тот раз было очень трудно вытянуть все piano, я подумала и сейчас: «Уж если тогда получилось так хорошо, нельзя же теперь сделать иначе… Кто-нибудь холодно, официально перескажет содержание песни, а потом я выйду и спою ее». Так что и в этот раз я пыталась сделать все сама, и очень рада.

А вообще такое переключение – большая проблема. У меня после того, как говорю, страшно высыхает горло, и потом петь трудно. Я все время думаю, можно ли мне выйти со стаканом воды на сцену или нельзя. До сих пор я еще не решилась на это, как-то неудобно… Но я еще подумаю. Потому что на то, чтобы со сцены бежать за кулисы, глотнуть воды и опять вернуться, уходит много времени.

А дуэты я очень люблю, но раньше у меня то не было подходящей песни, то композиторов, то сопровождающих, то музыкантов, а вот теперь все появилось и можно было попробовать.

Песню «Лучше вдвоем» («Byle tylko ze mna». – Ред.) я впервые спела с автором музыки (Кшиштофом Цвинаром. – Ред.) у нас на телевидении и потом узнала, что и у вас в Советском Союзе ее показали. В Польше ее так полюбили, что я попросила нашего гитариста спеть ее со мной. У него очень хороший голос, бас, и песня, по-моему, получилась. Слушателям она нравится, и я на каждом концерте повторяю ее.

И вообще, мне очень приятно под конец программы исполнить дуэты с моими молодыми коллегами и потом уже, в финале, выйти вместе со всеми попрощаться с публикой…

Интервью третье. Лето 1975 года

Уютный маленький двухместный номер гостиницы «Октябрьская».

Анна обедает. «Поделимся?» И я благодарю и завожу речь о главном для нас – конечно же, о песне.

– Проблемы поиска собственной манеры исполнения у меня никогда не было. Стыдно сказать, но я никогда не училась пению, а может быть, и не стыдно, потому что у меня другая профессия, я все-таки не бездельничала.

Я пою только те песни, которые мне по душе, которые не противоречат моему характеру. По-моему, если бы я включила в свой репертуар что-нибудь другое, не свойственное мне, у меня бы просто ничего не получилось и с этим нельзя было бы выйти на сцену…

–  Вы были во многих странах и слышали множество певцов. Кто из них вам наиболее интересен? За что, по вашему мнению, можно уважать, любить исполнителя, видеть в нем своего рода пример, образец?

– В своей книжечке я вспоминаю о встрече с Конни Фрэнсис. Она мне всегда очень нравилась, ее пение, голос, репертуар. Может быть, это не изысканная лирика, а просто песни, которые трогают – простые, нормальные… про любовь к милому, к матери.

Я познакомилась с ней на фестивале в Сан-Ремо, и она оказалась хорошей, веселой, вдумчивой девушкой. Было очень приятно видеть, обнаружить, что она не «звезда» в негативном смысле, а просто хороший человек.

–  Что вы считаете главным достоинством настоящего исполнителя?

– Это не простой вопрос… Я себя неловко чувствую, когда меня спрашивают о таких серьезных вещах (смеется)… Мне кажется, что нужно на это как-то очень умно ответить, хотя… По-моему, пение – такая же работа, как другие. Надо делать все так, чтобы в результате получилось хорошо. Выучить слова, проработать мелодию. Иногда и платье самой сшить. Выйти на сцену, духовно подготовившись к этому событию. Инженер создает необходимые предметы, и мы не всегда в состоянии понять и оценить его творчество, его никто не видит, никто ему цветов не дарит, никто не кричит громко: «Ура!», «Браво!»

Или врачи, которые вернули мне здоровье. Даже сапожник, который делает хорошие туфли. Ведь все в жизни важно! И, по-моему, надо просто хорошо делать свое дело. И все! И хватит! (Смеется.)

– После ваших выступлений в Польше вы располагали собой и своим временем, и вдруг, после всех достижений, вы стали принадлежностью мирового «товарооборота»…

– Да, конечно. Но после моего, так сказать, «итальянского приключения» ко всему, что связано с гастролями, я отношусь осторожнее. Я только два года назад и вот в этом году подготовилась к большому турне по Советскому Союзу – только потому, что это доставляет мне искреннее удовольствие.

Советские слушатели очень музыкальны, и нам очень приятно было готовить программу, а потом почувствовать, приехав сюда, что мы оправдали и надежды слушателей. Поэтому я приезжаю в Советский Союз третий раз с большой программой на долгие два месяца. Таких больших турне у меня не бывает. Только однажды на месяц мы выехали в Канаду и Америку с программой польского радио, обычно же я выступаю по телевидению, по радио, время от времени в концертах дома, в Варшаве.

Слишком жесткий, строгий режим для меня уже непосилен, нужно иметь очень много сил и энергии, чтобы оставаться в форме. Если бы можно было спеть песню и исчезнуть, но ведь это невозможно. Профессия такая, что надо и со зрителями встречаться, что, конечно, очень приятно, но отнимает и время, и здоровье.

Я выступаю не очень часто, иначе у меня просто не хватит сил жить и радоваться жизни. Потому что страшно уставать так, как после вчерашнего концерта, когда зрители в финале неожиданно стали скандировать: «Эвридика!» Уйти было нельзя… Я испытала и восторг, и страх, и удивление.

Я спела «Эвридику», которой не было в программе. Все прошло прекрасно, но напряжение в такие моменты столь громадное, что я потом себя чувствую как шахтер после 12 часов работы. Как счастливый шахтер!

Она засмеялась и вдруг спохватилась:

– Но мы все говорим, говорим, а нам скоро и на концерт ехать. Я даже на часы не смотрю, а чувствую это по какому-то внутреннему волнению. Надо и помолчать немного. Я оставлю Вам свою книжечку, я ее написала, когда никуда не надо было спешить, и там, конечно, больше рассуждений о фестивалях и обо всем. Если что-нибудь вас интересует, возьмите оттуда.

Интервью четвертое. 31 декабря 1979 года

Несмотря на две телеграммы, которые Анна дала мне еще из Польши, одну за другой: «…буду в Ленинграде январе», «все будет хорошо», когда она приехала 26 декабря, на первый же мой звонок в гостиницу «Европейская» я услышала: «Анна очень просит ее извинить, но говорить она не может».

То же самое повторялось и все последующие пять дней. Оказалось, что Анне стало плохо уже на первом гастрольном концерте в Прибалтике, то же случилось и в Ленинграде.

Вставал вопрос о прекращении гастролей, но каким-то сверхчеловеческим усилием Анна заставляла себя подниматься, более того – между концертами она встречалась с композиторами и разучивала новые песни.

Казалось, она знает, что в Советском Союзе ей больше не бывать, что эти гастроли – последние.

Внезапно вечером 31 декабря раздался телефонный звонок, и голос Анны произнес: «Лия, приезжайте в гостиницу к одиннадцати часам, может быть, сегодня что-нибудь получится». Звонила она с концерта.

Когда я приехала, Анна ходила по огромному номеру, потирая виски и повторяя: «Голова болит, голова… Простудилась, наверно», а во взгляде было другое – застывший, недоуменный вопрос.

На часах было 23 часа 10 минут 31 декабря 1979 года. Думая только о том, чтобы скорее ее освободить, я принялась за дело…

–  Анна, если вы не против, сначала несколько вопросов радиослушателей, а потом я только буду называть песни, которые в какой-то мере кажутся мне этапными, а вы, если согласитесь с моим выбором, расскажете все, связанное с их появлением в вашем репертуаре.

Помните, вы как-то сказали: «Песни как люди, у каждой своя история». Сейчас, под Новый год, хочется оглянуться назад, подвести какие-то итоги, правда?

– Да, действительно, я впервые встречаю Новый год не дома, не с близкими. Но это тоже очень интересное событие, оно принесло мне новые впечатления… я увидела людей, которые нашли время прийти на наш концерт под самый Новый год. Вы хотите, чтобы я рассказала о своих главных песнях. Ну что ж, вы правы, ведь 80-й год – круглая дата, и можно было бы подвести некоторые итоги. Я это сделаю с радостью, потому что песни, которые я когда-то полюбила, у меня в памяти до сих пор. Я охотно повторяю их на своих концертах, да и сама слушаю…

–  Евгений Птичкин, слова Роберта Рождественского. «Эхо».

– Два года назад я была на записи в Москве и познакомилась с этим замечательным композитором. Он показал мне тогда еще никому не известную песню «Эхо любви». Кинорежиссер Евгений Матвеев тоже был на записи и предложил записать эту песню именно для фильма.

Я была очень польщена – спеть эту песню с Большим симфоническим оркестром было для меня большой честью.

Очень приятно отметить, что, когда песня хороша, ей не нужна ни реклама, ни пластинки. Она одинаково нравилась публике и когда я просто выходила и без объявлений пела «Эхо любви», и потом, когда я объявляла, что это песня из кинофильма «Судьба». Ну, правда, тогда сразу раздавались аплодисменты.

–  «Песня». Музыка Анны Герман, слова Риммы Казаковой.

– Конечно, я прежде всего пою песни, которые пишут настоящие композиторы, но иногда я осмеливаюсь написать музыку на стихи, которые меня особенно волнуют. Одной из первых я написала песню на слова Риммы Казаковой. Этот текст мне подарил в Варшаве корреспондент, он показал мне стихотворение на клочке бумаги и сказал: «Подумайте, Анна, это очень трогательные, правдивые и красивые стихи».

Мне не пришлось долго думать. У меня сразу возникла мелодия, такая же простая, идущая от сердца, как и сами слова. В этой песне нельзя блеснуть голосом, надо просто петь с душой. Так возникла песня, которую я люблю исполнять, иногда я просто жду момента, чтобы спеть ее. Зрителям она запомнилась как «Небо голубое», и, когда просят, говорят: «Спойте нам про небо голубое».

–  «Танго любви», Доменико Модуньо.

– А-а, это воспоминание об Италии, о моей первой поездке, когда я выступала и записывала программу на телевидении с Доменико Модуньо.

–  Арии из оперы Доменико Скарлатти «Тетида на острове Скирос».

– Это единственная классическая пластинка в моей жизни. Я ее записала благодаря профессору Тадеушу Охлевскому. Это был очень умный, очень добрый человек, который, посетив один из моих эстрадных концертов, потом зашел ко мне и сказал: «Вы знаете, у вас голос поставлен от природы, и именно такая постановка голосов была у тех, кто исполнял камерную музыку».

Я побаивалась, поскольку я никогда такой музыки не пела. Думала, что это возможно только после пяти-шести лет учебы, но профессор пригласил меня к себе домой, и мы стали разучивать эти трудные для меня арии. Мелодическая линия мне показалась сложной, но, оказывается, все это можно преодолеть. Потом я стала репетировать с ансамблем и вскоре записала пластинку. Профессор остался мною доволен. Я очень счастлива, что у меня есть пластинка на память об этой интересной работе.

–  А теперь немножко из почты радио. Слушатели спрашивают, почему вы так часто обновляете свой репертуар, в каждый приезд почти полностью новая программа. Ведь таким образом множество песен, исполненных вами, остается «за кадром», так как число посетителей концертов ограниченно?

– Я заметила, что на наши концерты часто ходят одни и те же люди. Некоторые почти на каждом концерте бывают, а иногда даже и в другой город за нами приезжают. Это очень приятно, но это обязывает меня привозить всегда новую программу, хотя некоторые песни повторяются. Они нравятся публике, и их надо петь.

–  Тут два несколько перекликающихся вопроса, но первый я предельно сокращу. Слушатели отмечают, как вы «расцветаете», оставаясь с залом один на один, без партнеров, без музыкантов, ну, с одним аккомпаниатором, в крайнем случае…

– Раньше, до выступлений с сольными концертами, я участвовала в больших программах, где было много солистов, и каждый пел 10–15 минут. И каждый из нас надеялся дождаться такого момента, когда сможет остаться со слушателями один на один. Поэтому я стараюсь, чтобы эти два часа были приятны, разнообразны, чтобы зрителям было интересно со мной.

Я просто делаю свое дело, которое считаю самым важным в жизни… И хочу делать его как можно лучше, а о результате может судить каждый человек в зале.

–  О том, как дорого вам прямое общение с вашими слушателями, мы как-то уже говорили, но ведь, наверное, так непомерно перегружая голосовые связки, вы хотите донести до людей что-то очень важное для вас, дать им что-то такое, чего часто не может дать в силу своей аллегоричности песня?

– Да, я рассказываю о некоторых встречах, событиях в надежде, что, может быть, кто-нибудь в этом что-то для себя откроет. Каждый хочет быть счастливым, каждый ищет свое большое или маленькое счастье, и очень интересной в этом плане была для меня встреча с нашим известным мореплавателем Леонидом Телигой.

В свой первый приезд я вам уже рассказывала о нем, но потом в трудные минуты жизни на собственном опыте много раз убеждалась в том, что его жизнеутверждающая философия может принести облегчение. Поэтому и теперь я снова вспоминаю о нем.

Потом мы еще встречались, совсем незадолго до того, как его не стало, в санатории под Варшавой, и он снова сказал, что каждый человек хочет счастья, это естественно, но можно быть постоянно счастливым, если научиться замечать в наших буднях мгновенья счастья…

Птица знакомая прилетит на подоконник – мы ее приучили, и она знает, что здесь живет друг, что сюда можно прилететь за помощью.

Или если мы суетимся, бежим куда-то, и вдруг нам кто-то совсем незнакомый улыбнется, или у нас сегодня просто ничего не болит – это тоже большое счастье. Сказал, что у счастья нет ни прошлого, ни будущего, а есть только настоящее, которое длится лишь мгновение. Конечно, очень трудно следовать этому, но можно попробовать. И вообще, можно просто радоваться тому, что мы живем на нашей прекрасной земле…

–  Романс «Гори, гори, моя звезда».

– Я считаю, что у каждого человека есть своя звезда. Может быть, любовь, работа, материнство… И нужно делать все, чтобы свет ее не мерк. Моя звезда – песня…

–  А на прощание снова название песни: «В солнечный день».

– «В солнечный день» – одна из песен, записанных на моей первой пластинке. Я любила эту песню исполнять, потому что она ритмичная, веселая. В Польше она была очень популярна. Мне хотелось бы, чтобы вы услышали на прощание что-нибудь веселое – про любовь, про мальчика, который шел к своей Анне, да так и не дошел, потому что Анна ушла совсем по другой дороге.

Было без четверти двенадцать. Наперекор своему обычаю провожать посетителей только до двери, Анна вышла за порог и долго махала мне вслед, пока я чуть ли не бегом одолевала длинный коридор.

Наконец поворот, я оглядываюсь, и так и вижу ее до сих пор с приветственно поднятой рукой в глубине сужающегося коридора, в дверях, за которыми она вот-вот скроется навсегда…

## В песне правду рассказать… Интервью Аркадия Бржозовского в газете «Знамя юности». Минск, 14.08.1975 г.

> Ты прости, что я чуть-чуть грущу.

> Это просто осени примета.

> Я другого счастья не ищу,

> И тебя хочу просить об этом…

> Александр Жигарев. «Ждите весну»

Трудно ответить на вопрос, где более популярна эта певица – у себя в Польше или за ее пределами. Немало эстрадных звезд принимали минчане – и Рафаэля, и Эмила Димитрова, и Лолиту Торрес… Но театральные кассиры могут подтвердить, что такого ажиотажа вокруг билетов, как на концерт Анны Герман, давно уже не было. Все четыре гастрольных дня даже после начала концерта у входа в зал десятки людей долго еще томились в бесплодной надежде на «лишний билетик»…

Слава эстрадного артиста – пожалуй, самая капризная слава. Ибо нигде так быстро не меняются вкусы, стили и кумиры, как на эстраде. Анна Герман впервые выступила тринадцать лет назад. И если сегодня билеты на ее концерт исчезают прежде, чем появляются афиши, – значит, надо говорить не о моде или артистической удаче. Надо говорить о таланте.

По-видимому, все ожидали услышать в ее исполнении польские песни. И были приятно удивлены, услышав большинство из них на русском языке – наряду с песнями советских композиторов, которых так много в репертуаре Анны Герман. Есть здесь и русская народная песня «Из-за острова на стрежень», старинный романс «Гори, гори, моя звезда»… Вдобавок ко всему певица сама вела концерт, обнаружив при этом способности конферансье, чувство юмора и почти безукоризненное русское произношение.

Вот почему беседа с Анной Герман началась именно с этого вопроса:

–  Где вы научились так хорошо говорить по-русски?

– Здесь, – улыбнулась артистка. – Я ведь родилась в Советском Союзе. Есть в Узбекистане такой город – Ургенч. Потом мы жили в Джамбуле, там училась в школе. В 1946 году наша семья переехала в Польшу. Мама до недавнего времени преподавала русский язык – могла ли я его забыть?

–  А как вы стали артисткой?

– Когда я поняла, что без музыки, без пения мне жить будет неинтересно, – а это произошло после окончания школы, – я решила стать оперной певицей. Обратилась за советом к знающим людям и услышала авторитетное мнение, что с моим слишком высоким ростом на оперной сцене делать нечего. Мол, в партнеры такой солистке надо искать, по меньшей мере, Гулливера. Пришлось отказаться от несбыточной мечты и поступить на геологический факультет Вроцлавского университета… В годы учебы я часто пела в кругу друзей, играла в студенческом театре «Каламбур» и выезжала на первые гастроли в Поморье. В 1962 году, после сдачи последнего университетского экзамена, меня уговорили сдать еще один экзамен – на звание артиста эстрады. Комиссия попросила спеть меня весь репертуар, потом председатель сказал: «Простите, что заставили вас исполнить так много песен, но мы решили воспользоваться случаем побывать на приличном концерте, притом бесплатно»…

…Я имела много случаев убедиться в том, что песня доходит, что называется, до глубины души только тогда, когда слушатель понимает слова. Вот почему я пою здесь по-русски. Знаете, я вообще люблю петь по-русски. Этот язык, наряду с итальянским, словно создан для пения. Думаю, излишне говорить, как популярна везде, не только в СССР, советская песня. Ей посвящен наш ежегодный фестиваль в Зеленой Гуре; он хорош тем, что здесь может выступить каждый, даже непрофессиональный артист. Мне тоже посчастливилось не раз петь на этом фестивале.

–  В вашем репертуаре есть песни, которые никак не назовешь эстрадными…

– А есть ли такие вообще? Я знаю, вы имеете в виду «Из-за острова на стрежень»… Думаю, дело не в том, какая песня, а в том, как ее спеть. Я не очень-то гонюсь за песенной модой, если считать популярный в последнее время «бит». Его расцвет пришелся как раз на те годы, когда я не выступала, и это избавило от ненужных экспериментов со своим голосом, который никак не подходит к «битовой» манере исполнения. На эстраде привыкли к мелодиям, под которые так и тянет танцевать. Я не против, я тоже люблю танцевать; хороший ритм обогащает песенную мелодию. Но чаще хочется такой мелодии, которая бы тронула душу… Кстати, мода на «бит» проходит, и на первый план выдвигается мелодическая песня, без лишнего шума…

–  Да, это видно не только по-вашему репертуару, но и по вашему оркестру, где больше скрипок, чем электрогитар.

– Может быть, это несколько разочаровало поклонников бит-музыки, но мне хотелось, чтобы слушатели, наконец, отдохнули от грохота электрогитар. Честно говоря, лично мне больше нравится обычная, классическая гитара. И скрипка к моим песням, наверное, тоже больше подходит.

–  У вас есть песни собственного сочинения?

– Да, две из них я сейчас исполняла: «Игра в кости» и «Радуйся жизни». Есть и другие – «Судьба человека», «Спасибо, мама», «Быть может»… Я начала сочинять песни во время болезни, но сейчас оставила это занятие.

–  Почему?

– Мне кажется, другие это делают лучше, а я больше люблю петь.

–  Кто же пишет песни для вас?

– У меня большая дружба с советскими композиторами. Со времени первого приезда в Москву, – кстати, это были мои первые зарубежные гастроли, и первая пластинка была записана тоже в Москве, – уже двенадцать лет я знакома с Оскаром Фельцманом. Он подарил мне прекрасную песню «Ты, мама». С удовольствием исполняю песни Шаинского, Тухманова, Мовсесяна. Нынешней весной, когда приезжала в Москву записывать свою вторую пластинку на «Мелодии», познакомилась с Александрой Пахмутовой. Она подарила мне сборник своих песен. «Нежность», «Надежда» – я с таким удовольствием их исполняю! Это именно те песни, где есть самое главное – настроение.

–  Пани Анна, представляя публике свой оркестр, вы очень подробно и не менее остроумно остановились на семейном положении каждого из музыкантов, но почему-то забыли о себе…

– Ну, как же, разве я не говорила? У меня есть муж, он инженер. Вот, собственно, все мое семейное положение. Что вас еще интересует?

–  Ну, например, как вы относитесь к домашнему хозяйству? В связи с Международным годом женщины, как вы понимаете, этот вопрос приобретает особое значение…

– О, тогда я отнесусь к нему со всей серьезностью. Итак, как я смотрю на домашнее хозяйство? Положительно!

–  Не значит ли это, что вы любите приготовить что-нибудь повкуснее?

– Сказать по правде, мне больше нравится заниматься уборкой, чем варить. К сожалению или к счастью, не знаю, и для того, и для другого остается слишком мало времени: я так редко бываю дома…

–  У вас столько разных титулов: «Варшавянка года», самая популярная польская певица в Америке, «Оскар делла симпатия»… Скажите, ведь это трудно – быть такой популярной? Как вы справляетесь со своей славой?

– Здесь легко отшутиться, но это серьезный разговор. Я не люблю свою популярность, но очень люблю свою работу. Право же, я не гоняюсь за славой, у меня совсем другой характер. Разве не заметно, что в моих песнях редко бывает «много» голоса? Конечно, можно блеснуть, можно обратить на себя внимание: артисты знают, как это делается, и я тоже знаю. Но всегда надо уметь найти границу: где блеснуть, а где просто и бесхитростно в песне правду рассказать. Это мне больше по душе.

Я получаю много писем, и по ним можно судить, что людям нужна простая песня, которая принесет успокоение или заставит подумать, помечтать, погрустить… Не правда ли, ведь в жизни больше ситуаций, когда надо призадуматься, и меньше таких, когда хочется плясать и веселиться. Конечно же, веселиться приятнее, чем грустить. Но заставьте себя все время есть торт, и вам очень скоро захочется хлеба. Без торта можно обойтись, но как прожить без хлеба?

## Песни счастливого человека всегда звучат проникновеннее и звонче Интервью Ильи Окунева в «Учительской газете». 3 сентября 1980 г.

> Чтобы счастливым быть в любые дни,

> Свою любовь беречь мы так с тобой должны,

> Чтобы не только нас с тобой вдвоем,

> Чтобы грела всех она своим теплом.

> Своей любовью мир весь обними,

> Чтобы счастливым быть в любые дни!

> Игорь Кохановский. «Чтобы счастливым быть»

–  Однажды в вашей творческой жизни был довольно продолжительный вынужденный перерыв. Помню, когда вы вернулись на сцену, то в одной телевизионной программе обратились к зрителям за советом – приспособиться ли к новой моде или остаться верной своей прежней манере исполнения?

– Как артистке мне, конечно же, хотелось быть на гребне моды. В то же время, я не ощущала в себе внутренней уверенности, не была убеждена, что это – «мое». Тем не менее был куплен эффектный черный парик, составлен новый репертуар из ритмовых и жанровых песен. Я вовсю старалась подладиться под моду, думая, что этим как раз и угожу публике. Однако очень скоро поняла, и не без помощи зрителей, что встала на ложный путь. В искусстве человек должен быть естественным. Публика сразу чувствует, когда артист хочет казаться, а не быть. То, что в тебе заложено, в чем ты откровенен, всегда получается лучше, хотя, может быть, порой это и не совсем модно. Но ведь мода – вещь преходящая…

Недавно я пять недель провела в Америке, где сейчас популярна негритянская джазовая музыка. Она очень специфична, и тем не менее многие артисты вовсю стараются ей подражать. Если говорить объективно, то «по-негритянски» у них все-таки не получается. Своеобразное чувство ритма и мелодии присуще только самим неграм. Наблюдая это, я еще раз убедилась, что в искусстве важно не терять своего собственного лица. Вероятно, поэтому мои слушатели и одобрили мое решение не гнаться, сломя голову, за модой и оставаться такой, какой я была.

–  Советских зрителей неизменно удивляет и радует ваше превосходное владение русским языком…

– Хотя я и выступаю в вашей стране как польская певица и живу сейчас в Варшаве, родилась я в СССР, училась в советской школе. Было это в Казахстане, где в городе Джамбуле моя мама преподавала иностранные языки. Она владеет, помимо польского, русским и немецким. Сейчас мы иногда с улыбкой вспоминаем, как я помогала проверять ей тетради. Отметки я, конечно, не ставила, но ошибки отмечала красным карандашом. Таким образом, я с раннего детства жила в атмосфере нескольких языков и прежде всего русского. Я убеждена, что чем раньше ребенок начинает овладевать языком, тем прочнее и лучше усваивает его. Этим буду руководствоваться и в воспитании своего сына Збышека. Пока он говорит только по-польски. Он еще маленький, но упрямый – мужчина все-таки. Я ему говорю: «Знаешь, Збышек, к нам в гости придет тетя, она тебе скажет: «Здравствуй, Збышек!» И ты должен тоже сказать ей по-русски: «Здравствуйте!» А он улыбается и, хотя все помнит, упорно твердит: «Нет, скажу – день добрый!»

–  Расскажите, пожалуйста, о ваших школьных годах в Советском Союзе. Какие воспоминания сохранились о той поре, о сверстниках и учителях?

– Воспоминания, к сожалению, довольно скудные, но в каком-то отношении яркие и, разумеется, приятные, как все, что связано с детством. Скудные, потому что это были первые классы начальной школы, и многое уже забылось. Помню парту такую прочную, крепкую. Сейчас такие уже, по-моему, не делают. Я сидела за ней с мальчиком. У него были узкие косые глаза. Наверное, он был казахом. Он мне тогда очень нравился тем, что выглядел как игрушечный, потому что был маленьким, смуглым и румяным. Известно, что в этом возрасте дружба между мальчиками и девочками не возникает, но мой сосед по парте был ко мне внимателен, добр и приветлив.

Из учителей запомнилась одна, которая была в начальной школе. Она ходила с нами гулять и рассказывала много интересного. И еще она запомнилась тем, что была ласковой и всегда улыбалась нам. Дети вообще лучше всего запоминают хорошее и доброе.

Не так давно мне довелось снова побывать в тех местах, где прошло мое детство. Это были минуты приятного волнения. На аэродроме Джамбула меня встречали ученики той самой школы, в которой я когда-то училась. Учителя были уже, конечно, другие, но дети выглядели такими же красивыми и приветливыми. Наверное, каждому человеку нужно в жизни хотя бы однажды снова встретиться со своим детством…

–  Как вы пришли к песне?

– Отвечая на такой вопрос, обычно рассказывают о том, что предшествовало непосредственному выходу на сцену. Моя встреча произошла много раньше, но если говорить откровенно, не по моей собственной инициативе. Мама у меня очень музыкальна и, когда к нам приходили гости, непременно предлагала мне петь для них. Не скажу, чтобы эти выступления перед гостями доставляли мне удовольствие, но слушаться приходилось. Гораздо интереснее было выступать в школе, на праздниках перед ребятами, хотя это каждый раз очень страшило. Оттого, что боялась и нервничала, выходило хуже, чем я могла. Тогдашний мой репертуар составлялся в зависимости от праздника. Были это, конечно, песни о елке, о матери, о Родине. Вот тогда-то, по существу, и произошла моя первая встреча с русской и советской песней…

Потом мы уехали в Польшу. Я окончила школу, поступила на геологический факультет Вроцлавского университета и меньше всего собиралась стать певицей. Если уж мечтала о какой профессии, то художника. Особенно меня привлекало искусство портрета, позволяющее раскрывать духовный мир человека, его психологию. Но мама была сторонницей более определенной профессии, тем более что геология очень многогранная область, включающая и физику, и химию, и математику.

В университете участников самодеятельного театра «Каламбур», который, кстати, существует и поныне, привлек мой высокий рост, и мне предложили играть сатирически-гротесковые роли. Так я снова запела со сцены, как когда-то в школе. Но моя вторичная встреча с песней была недолгой.

На студенческом празднике в Кракове я от волнения забыла текст и была тогда так расстроена, что решила больше никогда не выходить на сцену. Однако любовь к песне, живущая в моем сердце с детства, все равно дала о себе знать после того, как был получен диплом, и я стала инженером-геологом.

У каждого артиста есть песня, которая принесла ему славу. Для меня это – песня «Танцующие эвридики».

–  В вашем репертуаре есть и другая песня, которая сыграла в вашей творческой жизни большую роль. Я имею в виду песню «Надежда» А. Пахмутовой. Чем она привлекла вас?

– Русские песни всегда были мне по душе. Петь их легко и приятно, и не только потому, что этот язык я хорошо знаю. Они привлекают благодаря необычайной мелодичности и тем, что просторны для голоса. Чтобы сохранить всю прелесть русских песен, их надо петь только на русском языке.

«Надежда» заинтересовала меня не только этими качествами, но и своей человечностью и правдивостью. Мне, геологу по специальности, было близко и понятно содержание этой песни, в которой говорится о разлуке с родным домом. Мне ведь тоже приходилось во время студенческой практики бывать в походах и экспедициях и тоже испытывать эти чувства. Впрочем, надежда всегда живет с нами, независимо от характера нашей работы. Это чувство вообще присуще каждому человеку – надеяться всегда на что-то лучшее. Включив песню «Надежда» в свой репертуар, я почувствовала себя опять геологом, опять в разведке, где-то далеко-далеко у костра. Такую душевную песню приятно петь где-нибудь далеко от дома, в тайге на отдыхе, после трудного похода. Не случайно потом «Надежда» стала как бы гимном космонавтов, и они поют ее перед полетом.

–  Скажите, а какие требования вы предъявляете к песне?

– Хорошим прежде всего должен быть текст. Четким, ясным. Текст – это мост, который соединяет меня со слушателями. Ни для кого ведь не секрет, что есть немало и таких песен, которые совершенно бессмысленны по содержанию и представляют собой просто набор слов или междометий. Они живут какое-то время за счет музыки, а затем бесследно исчезают. Долгая жизнь обеспечена той песне, которая затрагивает и ум, и душу, а это возможно лишь в том случае, если текст в ней действительно высокохудожественный. Именно такие песни я стараюсь включать в свой репертуар, потому что они позволяют поделиться с людьми тем, что меня волнует, рассказать о своих чувствах и переживаниях.

Жить с песней легче, интереснее. У нас в Польше любят не столько петь, сколько слушать. А у вас, в какой бы дом я ни попадала в гости, непременно любая беседа, любое торжество заканчивались музыкой и песней. Это очень украшает жизнь и облагораживает отношения людей.

–  Представление публики об эстрадной певице предполагает известную раскованность. Вам же свойственны скромность и сдержанность на эстраде и в жизни. Чем вызван такой стиль поведения?

– Так уж меня воспитала бабушка, которую я любила больше всего на свете. Она дала мне бесконечно много. Благодаря ее влиянию я, например, твердо противостою современной моде на сигареты и спиртные напитки. Что касается сценического поведения, то, когда я выхожу к зрителям, испытываю к ним чувство огромного уважения. Люблю их. Отсюда, думаю, все и проистекает. По-моему, без этого вообще нельзя выходить на сцену. Когда исполнитель с уважением относится к своим слушателям, то и публика настраивается определенным образом. Возникает взаимное расположение, а это очень важно. Ведь сцена – ответственный пост. Остров, как я ее называю. Выходя на сцену, я всегда чувствую ту черту, которую нельзя переступать. Это уже, видно, в моей натуре…

–  У вас маленький ребенок. Отразилось ли материнство на вашем творчестве?

– Рождение ребенка – большое событие в жизни любой женщины. Ему сопутствует настоящий переворот в ее психике, в отношении к окружающему. Ребенок дает невероятно много в духовном отношении, раскрывает новые резервы в душе женщины. Иначе начинаешь видеть мир, по-новому воспринимаются люди. Став матерью, я, по-моему, приобрела некоторую мудрость и пою теперь, как мне кажется, немножечко лучше, потому что мне открылись неведомые доселе эмоциональные краски в музыке. Мне теперь вообще лучше и уютнее стало жить на земле, а песни счастливого человека всегда звучат проникновеннее и звонче.

## Я всегда любила петь Интервью Кристины Сигновской для польского журнала «Домохозяйка» (19–26 декабря 1976 г.).

> Этот день запомним навсегда.

> Непохожим был он на другие.

> Потому что именно тогда

> Наши взгляды встретились впервые.

> Под весенней радугой-дугой

> Протянули мы друг другу руки.

> Этот день, сиреневый такой,

> Подарил нам встречу без разлуки…

> Александр Жигарев. «Не забыть этот день»

Известную певицу Анну Герман я навещаю в ее уютной варшавской квартире. Маленький сыночек пани Анны, который только что вместе с бабушкой вернулся с прогулки, безусловно, захотел участвовать в нашей беседе. Збышеку всего лишь годик, и поэтому понять, о чем он говорит, может только мама. Я тем временем лишь догадываюсь, насколько он счастлив в объятиях своей мамы, что его очень интересует жирандоль и что он… с удовольствием бы съел очередную порцию своего любимого супчика. Но Збышека удается убедить, что и ему предстоит разделить популярность своей сладкоголосой мамы и поэтому он терпеливо ждет своего супа…

–  Пани Анна, как вы начали петь? вы получили совсем другое образование. Можно ли сказать, что пение для вас – это призвание?

– Начну с конца. Призвание ли это? Скорее всего – да. С полной уверенностью могу сказать, что ни одно другое дело не доставляло бы мне столько радости, не давало бы столько удовлетворения. Проще говоря, я не смогла бы заниматься чем-то другим. Мое решение поступить на геологический факультет Вроцлавского университета было продиктовано «здравым рассудком». Я увлекалась рисованием, резьбой, металлопластикой, художественной керамикой, но я знала, что надо получить образование, которое обеспечит мой дальнейший быт. В непредвиденной жизненной ситуации я не могла бы обратиться к родственникам за помощью. И хотя ни дня не работала по специальности, я не считаю, что время моей учебы в университете потрачено напрасно. Напротив, я понимаю, что другое, даже более выгодное для меня образование, чем музыка и рисование, не обогатило бы мой внутренний мир настолько, насколько это сделала геология. А мое пение? Я всегда любила петь. Но только из собственного удовольствия – для себя. И мне даже не приходило в голову, что может быть иначе. Я и не думала, что пение станет делом моей жизни. Поначалу были несмелые попытки в студенческом ансамбле «Каламбур». Позже, под «прессом» моей подружки, которая буквально за уши притащила меня на прослушивание во Вроцлавскую эстраду, где меня приняли на время каникул в состав готовящейся программы. С этим коллективом я впервые поехала по Польше.

Позже, сразу по получении степени магистра геологии, я сдала экзамен перед квалификационной комиссией Министерства Культуры и Искусства и была принята в Жешувскую Эстраду. Я ездила с выступлениями в самые далекие уголки Жешувского воеводства. В этих поездках зрители нас часто угощали парным молоком и свежеиспеченным хлебом.

–  Вскоре после этого началась полоса успеха…

– Мне кажется, что моим первым сценическим успехом можно назвать участие в 1964 году в фестивале в Ополе. Тогда «Танцующие эвридики» были одобрены публикой, что дало мне право участвовать в фестивале в Сопоте. Сегодня мне уже трудно выразить словами, что я тогда чувствовала – меня переполняло от радости и счастья…

–  У вас миллионы поклонников и в Польше и за границей. Вы известны, популярны – и тем труднее вам скрывать от посторонних глаз личную жизнь. Ведь каждый из нас неохотно выставляет свою личную жизнь на обозрение. В связи с этим, какое у вас отношение к популярности?

– Популярность неразрывно связана с нашей работой. Мы всегда ее ждем. Сразу после выступления мы ждем реакцию публики, ждем проявления симпатии. И хотя в обычной жизни мы стараемся избежать толпы, посещений кафе, ценя прежде всего дом, семейную жизнь, покой – мы все равно с удовольствием выступаем перед публикой, ожидая ее похвал. Каждый день, когда я хожу в магазин или на прогулку с моим мужем и сыном, я вижу, что люди меня узнают, улыбаются – и мне это приятно.

–  Вы гастролировали во многих странах. Откуда вы привезли самые милые воспоминания?

– Эти воспоминания невозможно сравнивать. Из каждой страны я увезла что-то особенное, всегда милое. Публика везде разная. Однако думаю, что лучше всего могу рассказать об отзывчивости итальянской и российской публики. Этих зрителей объединяет огромная музыкальность, эмоциональность и стихийная реакция. Для исполнителя – большое наслаждение петь для такой публики.

–  Я читала вашу авторскую книгу «Вернись в Сорренто?…», где вы так тепло пишете о своих близких людях – родных и друзьях. Она являет нам талант и большое чувство юмора ее автора. Не думаете ли вы продолжить свое литературное творчество?

– Спасибо, особенно за «чувство юмора». Это черта характера, которую я особенно ценю. Жизнь порой ставит нас в такие ситуации, что без чувства юмора просто нельзя. А книжку эту я написала, когда у меня было много, очень много времени – во время моей длительной реабилитации. Это позволяло мне сократить бесконечно длившиеся дни, недели, месяцы… Не думаю, что вернусь к писательской работе.

–  Что кроме пения вам интересно в жизни, какие дела доставляют удовольствие?

– Я очень любила плавать, шить себе платья, слушать дома хорошую музыку, ходить с мужем в кино. Говорю об этом в прошедшем времени, так как давно этого не было в моей жизни. Теперь у меня сыночек, которому я выжимаю соки, готовлю супчики – это тоже доставляет мне удовольствие, и я не думаю, что это слишком высокая цена за здоровье и улыбки моего мальчика. О том, что мои таланты в этой области тоже принесли свои плоды – судите по 14 килограммам веса и 85 сантиметрам роста моего годовалого Збышка.

–  Вы получаете много писем от огромного количества поклонников вашего таланта. Не хочу показаться не скромной, но не расскажете ли о содержании этих писем?

– Действительно, писем я получаю очень много. И тем больше радость, когда люди пишут не только с просьбами о фото с автографом, но когда в сложные периоды своей жизни люди признаются, что мои песни помогают им справиться со своими бедами и проблемами. Благодарю за такие письма и, надеюсь, их будет все больше. Эти письма я читаю с большим волнением – к сожалению, далеко не на все могу ответить, за что чувствую себя неловко.

–  В одной из газет я читала открытое письмо нашего великого мореплавателя Леонида Телиги, в котором он признается, что ваше пение помогало ему переживать тяжелые моменты одиночества в открытом море. Удалось ли вам лично встретиться с Телигой?

– Леонид Телига, находясь в кругосветном одиночном путешествии, как-то написал мне письмо. Оно пришло откуда-то с самого конца земли. Из письма я узнала, что на борт своей яхты он взял мои записи. Когда он вернулся из плавания, мы познакомились. Так завязалась наша дружба. Он написал для меня тексты нескольких песен, которые до сих пор в моем репертуаре – «Весенняя юмореска», «Ночь над Меконгом», «Парус».

Каждый раз с огромным сожалением думаю о том, что этот прекрасный мужчина, который сумел одержать победу не только над стихией, но и над собой – ушел от нас.

–  Вы принадлежите к числу исполнителей, которые исполняют песни собственного сочинения. Как правило, они с ноткой сентиментальности или вообще грустные. Почему?

– Я начала сочинять, когда возвращалась к здоровью. Это мне, так же как и написание книжки, помогало заполнить время. Признаюсь, что эти композиции были грустные – но это в принципе был грустный период моей жизни. Хотя ведь в моем репертуаре есть много светлых песен. Просто они менее известны, так как не записаны на пластинки. К тому же, остается фактом то, что мои вокальные и внутренние данные склоняют меня к исполнению песен лирических. Они у меня всегда хорошо получались и поэтому авторы мне предлагали именно такие песни.

–  Последнее время мы видим и слышим вас очень редко…

– Так уж вышло, что материнство заполнило все мое время. Маленький ребенок полностью поглотил мою жизнь. Сейчас, когда Збышеку исполнился год и он начал кушать ложечкой, я могу время от времени заниматься пением, оставив его под хорошую опеку. Как раз сейчас после долгого перерыва я готовлю новую программу.

–  Какая из ваших песен вам нравится самой больше всего и какую песню вы хотели бы посвятить нашим читателям?

– Этот вопрос, вернее его первую часть, мне задают очень часто и тут я должна о себе сказать так – «женщина – существо переменчивое». Захватывают меня в основном новые песни, особенно те, над которыми работаю, которые пою – ну прямо так, как моего сына интересуют только новые сказки, которые мы ему с мужем беспрестанно придумываем. Безусловно, есть и такие песни, к которым всегда с удовольствием возвращаюсь – как, например, «Бал у Посейдона», «Спасибо тебе, мое сердце». А читателям «Домохозяйки» хотела бы посвятить «Мелодию для сыночка», слова к которой написал Збигнев Ставецкий, а музыку Марек Севен. Теперь, когда у меня свой ребенок, эта песня засияла для меня другим блеском, приобрела другой оттенок и я ее часто напеваю перед сном своему сыночку.

–  Как вы планируете встречать Рождество?

– Это будет наше первое настоящее Рождество с настоящей елкой и в настоящей семье. Уверена, что настоящая семья – та, в которой есть дети. Они дают нам больше всего тепла, радости и счастья.

...

> Перевод Ивана Ильичева

## С каждым днем набираюсь сил Интервью Алиции Вельголавской для варшавской газеты «Мир молодежи» (3 марта 1970 г.)

> Ты сказал, что любовь не боится разлук,

> Говорить о любви не положено вслух.

> Ты сказал и ушел, к той, что ждет у окна,

> Ты ушел, и осталась я снова одна…

> Для чего ты сказал, среди ясного дня,

> Что ее ты жалеешь, а любишь меня?

> То ли снег за окном, то ли пух с тополей…

> Об одном лишь прошу: и меня пожалей…

> Инна Гофф. «И меня пожалей…»

О том, что одна из наших талантливых певиц во время пребывания в Италии попала в автокатастрофу, всем известно. Много писали об этом в польской и зарубежной прессе.

Сама Анна Герман описывала случай и обстоятельства, с ним связанные, во фрагментах своих воспоминаний в «Культурном ежегоднике».

После многомесячного лечения и реабилитации Анна Герман постепенно возвращается на эстраду.

Участвовала она в программе «Теле-эхо», в торжественном концерте, посвященном Варшаве, и записала на радио свои новые песни. «Мир молодежи» недавно был в гостях у Анны Герман и, передавая сердечные пожелания от ее поклонников, попросил о небольшом интервью.

–  Прежде всего, как вы себя чувствуете? Зрители очень соскучились по вашим выступлениям.

– С каждым днем набираюсь сил и чувствую себя все лучше. Временами еще бывают «дни печали и хандры», но я принимаюсь за какую-нибудь домашнюю работу, например, протираю пол, и плохое настроение проходит.

–  Вы очень мужественная. Ведь такая долгая реабилитация могла сломить кого угодно. Однако вы не смирились с вынужденным бездействием.

– Во время своей реабилитации старалась всегда чем-то занять себя. Записывала нотами музыкальные фразы, которые рождались у меня в голове, записывала свои впечатления…

– И в результате появились ваши воспоминания и песни?

– Да, музыку всех песен, которые появились во время моей долгой болезни, я написала на слова поэтессы Алины Новак, с которой сотрудничала еще до катастрофы. Это она написала слова к моим любимым песням «Цыганерия» и «Крылатый конь».

–  Сколько из этих новых песен вы записали для польского радио?

– Три: «Трамповский путь», «Нет таких слов» и «Урочище». Это мои последние записи. Перед этим записала песню «Человеческая судьба».

–  Да, эта песня уже достаточно знакома слушателям. Собственно, с нею вы вновь вышли на музыкальные рынки. А что с вашим диском-гигантом?

– Как раз готовлюсь к его записи. Мой новый диск-гигант называется «Человеческая судьба» и будет состоять из 12 песен. Все – новые! Эта пластинка для меня имеет очень важное значение, ведь песни, которые я там пою, посвящены разным людям.

–  Можете приоткрыть нам имена некоторых из них?

– Песенку «За грошики фантазий» посвящаю моей любимой бабушке, «Спасибо, мама» – предназначена, как видно из названия, для мамы, «Урочище» посвящаю поэтессе Алине Новак, «Трамповский путь» пою для Леонида Телиги.

–  А ваши воспоминания также выйдут в свет?

– Мне обещают в издательстве «Искры», что еще в этом году они выйдут в книге «Вернись в Сорренто?…» в так называемой оригинальной серии.

–  Значит, у вас двойной дебют. Повторный – в качестве композитора и настоящий литературный дебют. Вы даже пробовали себя в качестве журналистки. Можно только приветствовать такую всестороннюю активность!

– Да, я писала кое-что для журнала «Панорама». Сейчас у меня новые планы, которые и притягивают, и, одновременно, пугают меня. В общем, мне предложили раз в месяц проводить музыкальные встречи в программе «Недели Радио». В получасовом эфире я представляю разные записи, а также знакомлю с людьми, связанными с песней, впрочем не только с ними… На первую передачу я пригласила в студию известного путешественника Леонида Телигу, который поделился со слушателями своими несколькими стихотворениями, а я к одному из них под названием «Ночь над Меконгом» написала музыку и песню эту исполнила в завершение встречи.

–  А какой сюрприз вы приготовили для радиослушателей в следующей программе?

– Я представлю слушателям пани Зофью Юзефович-Чабак, преподавательницу персидского языка Варшавского университета.

Познакомились мы с ней во время «Вечеров у микрофона», и замечу, что она может рассказать очень много интересных вещей.

Она хорошо знакома с персидской поэзией, переводит стихотворения с этого языка. Но, кроме всего этого, она любит молодежную музыку и имеет большую коллекцию пластинок.

–  Пани Анна, как выглядит ваш будничный, нормальный рабочий день?

– Он еще не стал совсем уж нормальным, ведь еще много времени я посвящаю восстановительным упражнениям.

Очень стараюсь ходить, заниматься гимнастикой, поднимать утяжелители… Кроме этого, отвечаю на многочисленные письма, в основном, людям постарше и детям. Также слушаю много музыки. Охотнее всего – любимые «Червоны гитары» и «Битлз».

А чтобы отдохнуть от домашних дел и утомительных занятий, когда хочу развеселиться и развеяться, ставлю себе пластинку с песнями очаровательных «Двух старших панов».

...

> Перевод Ольги Ивасенко

## И снова с песней в мир… В 1972 году в популярном польском журнале «Панорама» было опубликовано два интервью с Анной Герман. С певицей встречался катовицкий журналист Зигмунт Кишакевич.

> Ничего, что я плачу в разгаре весны —

> Слезы тоже, наверное, людям нужны,

> Чтоб излить всю обиду, и горечь, и боль,

> Чтоб смеяться потом над собою самой!

> Семен Фогелъсон. «Ах, как мне жалъ тебя»

Интервью первое

«Возвращение Эвридики» – это уже несомненный факт. Репетиции, записи пластинок, интервью в прессе – все то, во что так трудно было вновь поверить – составляют сегодня будничный день Анны Герман, певицы, которая «победила судьбу».

Вскоре после того, как диск-гигант с ее самыми новыми песнями исчез с полок музыкальных магазинов, а в концертном зале Общества эстрадных авторов и исполнителей (ZAiKS) в Варшаве прошла презентация ее первого альбома, Анна Герман приехала в Катовице. В 50-ю годовщину III Шленского Восстания и в 26-летие Дня Победы, в новом катовицком зрелищно-спортивном комплексе, вмещающем 12 тысяч зрителей, концерт открыли красивые девушки и юноши из коллектива «Шленск», выступили актеры театра им. Выспянского с двухчасовой музыкальной программой «Тебе, дорогая шленская земля». Пани Анна в народном костюме с вышивкой, исполнила две шленские песенки времен восстания: «Мой сыночек» и «В зеленом гаю».

Приглашение участвовать в гала-концерте в Катовице певица приняла с глубоким волнением. Об этом и была наша беседа, начатая в редакции журнала «Панорама» и продолженная за кулисами в зрелищно-спортивном комплексе.

– Это предложение очень тронуло меня… Я очень благодарна организаторам торжеств. Благодаря приглашению на концерт 50-летия III Шленского Восстания я смогла спеть с таким прекрасным коллективом по очень важному для каждого поляка случаю… Четыре дня я гостила в Шленском крае, половину из которых провела в Кошечине, в резиденции коллектива «Шленск». Несмотря на то что это мой первый самостоятельный выезд со времени катастрофы, ни минуты не чувствовала себя одинокой.

–  Сами ли вы выбирали песни, которые мы услышали в вашем исполнении на концерте?

– Да, среди предложенных песен, «Мой сыночек» и «В зеленом гаю» мне понравились больше всего. Благодаря музыкальной аранжировке Иренеуша Лоевского они звучат не только красиво и волнующе, но и очень легки в исполнении. Несмотря на их отличительный, достаточно непривычный для меня характер, взяла их в свой репертуар.

–  Вероятно, как и ваши первые песни, которые также родом из наших краев?

– Это не совсем так… Несколько лет назад, когда Катажина Гертнер объявила свой конкурс песен для меня, в соревновании с произведениями, присланными со всех уголков Польши, выиграло одно стихотворение молодого катовичанина, в то время студента высшей экономической школы, Ежи Плачкевича. Песенку эту под названием «Наш путь» я записала на одну из своих пластинок. Последний раз на «Подвечорках у микрофона» я спела его новую песню «Не поеду в Сорренто».

–  Слышали, что вы планируете «состязаться» с Войцехом Млынарским…

– Вы, должно быть, имеете в виду мою песню «Гурник – Забже»? Началось все очевидно с соревнования, но не с Войцехом Млынарским. Просто читатели «Польского курьера» в специальном референдуме присудили футбольной команде «Zabrze» из 11 человек «Золотой гвоздь» сезона 1970 года, а мне подарили «Серебряный гвоздь». Так меня порадовало это соседство, что я решила отблагодарить «избирателей». Естественно, песней… Позвонила Йозефу Прутковскому, известному заядлому болельщику команды из Забже и в тот самый вечер получила текст, начинающийся со слов: «Гурник – Забже, а как же!»…

–  Можно ли это считать началом появления беззаботных, шутливых песен в вашем репертуаре?

– Пожалуй, да… Помимо лирических песен, которые выражают мое «амплуа», есть и такие песенки, как «Мой дядюшка разводит моль» на слова Ежи Фицовского и «Оловянный генерал» того же автора. Песни довольно личного характера с моей последней пластинки были восприняты слушателями на мой счет в связи с событиями недавних дней. Однако, как мне кажется, я пела не только о себе. Просто некоторых вещей человек избежать не может, а в частности артист должен их испытать, пройти до конца.

–  И вновь вы дарите людям радость своими песнями.

– Вы себе даже представить не можете, как меня это радует, какое невыразимое удовольствие доставил мне приезд в Шленск, как приятно было узнать, что песня Ришарда Селицкого «Варшава в розах» в моем исполнении победила в конкурсе на песню о Варшаве, и, наконец, с какой радостью вновь выхожу в мир с песней.

–  Последнее ваше выступление состоялось в Западном Берлине. Куда вы собираетесь отправиться в следующий раз?

– В Западном Берлине я пела по приглашению местного радио вместе с целой группой звезд нашей эстрады, вскоре планирую выступать на впервые организованном международном фестивале песни в Буэнос-Айресе. Это будет также и мое первое пребывание в Южном полушарии. Также впервые выступлю вместе с Иреной Сантор и Ежи Поломским на телевидении в Софии. Специально для наших друзей с Черного моря приготовила песню «Мы друг для друга», написанную болгарским композитором, выпускником Варшавской государственной музыкальной школы (PWSM) – Панчо Бояджиевым, польский же текст написал Войчех Млинарский. Должна не без волнения признаться, что в Софии спою ее… на болгарском языке.

–  Интервью было бы неполным, если бы не задал вам еще один вопрос. Всего лишь через месяц – фестиваль в Ополе!.. Итак, что же ожидается в «городе зеленых мостов»?

– В опольском амфитеатре, на IX местном песенном фестивале, исполню песню Войчеха Пьентовского на слова Ежи Миллера «Нужно нам поспешить». Это произведение было приготовлено к концерту «Премьеры Ополе-71». Однако «Польские награння» предупредили, что в день финального концерта «Микрофон и экран» на фестивальных музыкальных коисках с пластинками появится мой новый диск-гигант. Это будет уже мое «второе Ополе», после незабываемого прошлогоднего «дебюта по возвращении». А тот «первый» дебют, как вам известно, был также в Шленске, в горном Забже, во время выступления, организованного 10 лет назад в Доме Музыки и танца «Польского Варьете»…

–  Благодарим за интересную беседу. И до встречи в Ополе!

Интервью второе

– Один из журналистов назвал последний период в вашей карьере – «сезоном возвращения»… Действительно ли это так?

– Правда не только в том, что я вновь начала петь после двухлетнего перерыва, а еще в том, что именно в этом сезоне я смогла уверенно встать на ноги. Началось это с майского концерта в катовицком спорткомплексе и с прошлогоднего фестиваля в Ополе… Я очень боялась, переживала и никогда бы не поверила в то, что также выдержу сольный концерт в варшавском Большом Театре, и что во время этого концерта буду даже танцевать вальс с хореографическим ансамблем варшавской эстрады.

–  Это концерт был представлен как шоу?

– Отчасти да. Не только потому, что мне удалось выступить с таким разнообразным репертуаром (я спела 21 песню: начиная от «Бала у Поседона» до «Нам надо поспешить», от неаполитанской народной песни до арии Скарлатти), а также благодаря балету, который исполнял лихую «Тарантеллу» с поистине южным темпераментом, а также благодаря моим гостям – Наташе Чарминской, Кире Плончинской, Войцеху Миаздзе и еще дуэту «Анджей и Элиза». Сверх программы выступил несравненный Веся Михниковский, который спел «обращение» ко мне – «Будь для меня большой блондинкой»… Очень сердечно ко мне отнеслись все работники Большого Театра. Даже тогда, когда оказалось, что для исполнения одной арии нужно сшить специальный кринолин, так как найти что-то готовое для меня было невозможно. За создание этой программы я должна поблагодарить Барбару Сливинскую из «Столичной эстрады» и режиссера Мечислава Гайду, который вместе с Мареком Севеном и Анджеем Плочинским взялись с таким энтузиазмом за работу над этой программой, что в итоге получилось, как многие говорят, действительно шоу.

–  Вы вспомнили про арии Скарлатти. Это напоминает нам о том, что в «сезоне возвращения» вышли в свет две ваши новые долгоиграющие пластинки…

– Первая из них – с ариями Скарлатти – записана благодаря профессору Охлевскому, который услышал во мне исполнительницу камерной музыки и объяснил, что когда-то эта музыка исполнялась именно таким образом – несколько «песенно». Эта пластинка была записана совместно с ансамблем «Con moto ma cantabile» и мне приятно, что я была признана профессионалами и получила официальное приглашение из Жешувской филармонии на камерные концерты с этим ансамблем.

Вторая пластинка – вместе в вышедшей годом ранее пластинкой «Человеческая судьба» – опередила в некотором смысле мои сольные концерты. На ней – и спетые на фестивале в Ополе «Четыре карты», и «Варшава в розах», и «Подобная правде», и «Танцуй, девушка»… Пластинка называется «Ветер в диких тополях» – так же как и открывающая ее песня Марека Севена на стихи Ежи Фицовского. Кстати, готовится «авторская пластинка» с песнями на стихи Ежи Фицовского. Это будет уже моя четвертая пластинка (после «Человеческой судьбы», «Скарлатти» и «Ветра в диких тополях») с момента моего возвращения к сценической работе.

–  Пластинка на «Мелодии» будет пятой?..

– Да. По окончании больших гастролей по Советскому Союзу с участием самых известных артистов польской эстрады, я планирую сделать записи для этой пластинки. Чуть раньше я должна выступить на шечинском телевидении с циклом морских песен, а также сняться в фильме для советского телевидения, для которого я сочинила две песни, среди которых знакомая многим по фестивалю в Зеленой Гуре «Песня» на стихи Риммы Казаковой.

–  Какие еще новые песни мы услышим в вашем репертуаре?

– Кроме песен из Зеленой Гуры и Ополе – мою «визитную карточку» из Колобжега – песню «Военко, военко» на музыку Стефана Рембовского и стихи Терезы Филиньской. Благодаря письмам, которые я постоянно получаю от слушателей, я знаю, что публике также нравится шуточная песенка «Вернись в Лович» (Лович – польский город. – Ред.).

–  Напоследок мне хотелось бы спросить – какое самое яркое событие в прошедшем сезоне вы бы отметили?

– Эмоций было много, наверное, столько же, сколько событий. Кроме первого выхода на сцену Большого театра в мае, еще сильнее произвел на меня впечатление мой визит и концерт в Государственном Воспитательном Центре для детей-калек в Полицах под Шечином. Горячо желаю всем моим коллегам, когда будут на Западном Приморье, – пусть найдут время и хоть недолго там побывают. В Полицах они встретятся с такой доброжелательностью, как нигде в другом месте.

–  Мы постараемся передать ваше пожелание на страницах «Панорамы». Благодарю за интересную беседу.

...

> Перевод Ольги Ивасенко и Ивана Ильичева.

## Моя вторая родина – Узбекистан Интервью Анджея Дзиковского, собственного корреспондента варшавского журнала «Дружба» (8 июля 1979 г.)

> Спою старикам, чтоб и парни могли

> Гордиться скакавшим под пули.

> Нашли его шапку от дома вдали,

> А сердце у милой в ауле…

> В горах молодым про любовь я спою,

> Чтоб горцы седые вздыхали.

> Про подвиги вспомнив, про юность свою,

> Про то, как невест похищали…

> Расул Гамзатов. «Мой бубен»

В Советском Союзе Анна Герман в представлении не нуждается. Ее песни ежедневно звучат по радио, ее часто можно видеть по телевидению. Последний приезд Анны Герман был связан с днями польской культуры. После их окончания состоялось большое турне по Казахстану и Узбекистану.

– Узбекистан – это моя вторая родина. Именно там я родилась. Узбекистан – это мое детство, там я пошла в школу, училась говорить по-русски, петь русские песни. Сразу после войны мы приехали с мамой в Польшу…

–  Какое из ваших последних выступлений в СССР вам приятнее всего вспоминать?

– Все наши концерты, в которых мы участвовали в Советском Союзе, оставили приятное впечатление. На концерты приходила публика очень музыкальная, принимавшая нас необычайно сердечно.

Но теплее всего буду вспоминать я свою встречу с публикой Дворца культуры московского завода «Серп и молот».

Я пела там для работников завода и еще раз убедилась, какая же это прекрасная публика, как дороги мне связи с советскими людьми, как много это для меня значит…

–  После стольких концертов, после стольких встреч с советскими зрителями, можете ли вы сказать, какого рода репертуар лучше всего принимают в СССР?

– Наверняка это те песни, которые они сами очень любят… песни о любви. Люди ведь или уже влюблены, или ждут любви, ищут ее. Я пою людям песни о любви к родной Земле, о чувствах мужчины и женщины, о любви матери к ребенку.

Любовь – это объединяющее чувство. В Советском Союзе, например, в моем исполнении популярна песня в моем исполнении, которую специально для меня написали Александра Пахмутова и Николай Добронравов. Это песня о любви, которая называется «Нежность».

Исполняя ее в Звездном городке на концерте для космонавтов, я открыла для себя, что это очень «космическая» песня.

–  В вашем репертуаре много песен советских композиторов. Какие из них вам нравятся больше всего?

– Трудно сказать, какая из моих песен мне больше всего близка или мила. Просто, каждый раз, когда я приступаю к работе новое песни, она для меня становится самой важной и самой любимой. Думаю, что только таким образом можно подходить к выбору песни – это должна быть песня, которую артист ценит, которой живет. Безусловно, особые чувства я испытываю к песням, написанным специально для меня. Среди них – «Сумерки» Игоря Якушенко, «А он мне нравится» и «Невеста» Владимира Шаинского, «Эхо любви» и старый осенний романс «Вы хотели мне что-то сказать» Евгения Птичкина…

–  Какую из советских певиц вы цените больше всего?

– Аллу Пугачеву. Я ее абсолютный антипод. Алла всегда абсолютно раскована и – мне кажется – она ничего не боится на эстраде. Я, например, никогда не смогла бы смеяться так, как она смеется в своем прекрасном «Арлекино».

–  Были ли в ваших советских гастролях какие-то интересные, забавные ситуации?

– Безусловно, и не раз. Помню, например, забавную историю из Одессы.

Мои гастроли в этом городе уже закончились. Был последний концерт, и зрители требовала «на бис». Я пыталась объяснить, что буквально сейчас же мне надо лететь в Ленинград.

Публика, среди которой было много моряков черноморского флота, триумфально мне ответили, что мой самолет не полетит из-за нелетной погоды. Так состоялись два сверхплановых концерта в Одессе.

## Это интервью словно исповедь Интервью эстонскому журналисту Антсу Паю (апрель 1979 г.)

> Уж не жду от жизни ничего я,

> И не жаль мне прошлого ничуть;

> Я ищу свободы и покоя!

> Я б хотел забыться и заснуть!

> Но не тем холодным сном могилы…

> Я б желал навеки так заснуть,

> Чтоб в груди дремали жизни силы,

> Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

> Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

> Про любовь мне сладкий голос пел.

> Надо мной чтоб вечно зеленея

> Темный дуб склонялся и шумел.

> М.Ю. Лермонтов. «Выхожу один я на дорогу…»

В апреле 1979 года Анна Герман приехала на двухмесячные гастроли в СССР. В один из дней с Анной встретился Антс Паю – журналист из Эстонии, который записал с ней интервью. Это интервью сама Анна назвала «исповедью». Оно стало одним из последних интервью Анны Герман в СССР. К счастью, запись интервью сохранилась. Текст публикуется впервые и полностью.

–  Пани Анна, ваша программа называется «Песни о любви». Почему вы выбрали такое название?

– Вы спрашиваете, почему именно о любви? А разве есть на свете чувство важнее, чем то, которое нас не только греет, когда мы его ощущаем от любимого человека, но и заставляет нас действовать? Я пришла к такому заключению, когда сидела дома и думала – каким будет сольный концерт, когда нет конферансье, только я одна выхожу на сцену к моим слушателям и говорю о том, что меня интересует, волнует?

Я ищу в моих слушателях по ту сторону сцены отклика. Я хочу как можно лучше, красивее спеть им то, что у меня на душе. Может быть, это также откликается и в других сердцах – тех людей, которые сидят там, в темном зале и тихонько меня слушают.

Наш мир теперь очень суетливый, нам даже некогда сказать самому близкому и дорогому человеку, который рядом с нами живет, что мы его любим. Или поцеловать, или обнять, когда он с работы приходит. Страшно много вещей важных, которые надо сразу же, тут же решить – но ведь самое важное уходит на задний план. И поэтому, когда я уже могу стать «владыкой» на два часа людей, их сердец, их внимания, я решила, что не буду петь ни протест-сонгов (хотя я не против этого, они нужны), ни разных других очень важных песен… Просто я буду петь про любовь!

Мы с этим чувством рождаемся, приходим в этот мир и посмотрите – независимо от того, директор ли это или министр, страшно важный или простой мужик в поле – все хотят любить, хотят быть любимыми. И это действительно – самый главный мотор, который нас подвигает вперед к жизни.

Так я думала и так собрала такие песни – ведь их не может быть в программе слишком много, хоть и два отделения – о самой нужной любви в нашей жизни. Это-возлюбленный или возлюбленная, потом ребенок – наша кровь, наше сердце, ему посвящаем все лучшее, что у нас есть в наших сердцах, в нашей голове, в нашем умении… И Родина, конечно! Это место, которое я сама старалась понять, но так и не получилось. Почему именно тогда, когда я была в солнечной, веселой, прекрасной Италии, только три месяца была всего-навсего, я так страшно хотела обратно домой, под это синее, свинцово-серое небо Варшавы. Мне ведь там было хорошо, меня ждала большая карьера, друзья были – люди, которые тоже любили музыку, понимали меня, и все-таки мне страшно хотелось домой.

Я понимаю, что во время войны люди отдают жизнь за Родину – это понятно. Ведь это земля, где ты родился, она в тревоге и тогда нужно отдать все, чтобы обрести независимость и свободу, мир… Это я понимаю, но почему в мирные времена, когда все в порядке, когда все хорошо – почему так страшно хочется именно на этот кусочек земли? Обратно. И там быть. Такие песни в моей программе занимают немалое место. Судя по реакции людей, нам нужны эти песни – про любовь…

–  Если позволите, задам такой вопрос: сейчас ваша тяга к дому, к Родине – особенная, ведь там ждет вас маленький сын. Что в осмыслении любви, в осмыслении чувства как такового вам как женщине дало рождение сына? И что вы скажете тем женщинам, которые колеблются – нужен ли ребенок или нет?

– Говорят, что есть материнский инстинкт, что приходит время, когда женщина чувствует, что обязательно нужно иметь ребенка. Я не могу сказать, что со мной так и было. Я была очень взволнованна, боялась – смогу ли я полюбить своего ребенка так, как пишут в книжках, чтобы было так, как надо! Я спрашивала у своих подруг, у которых были дети: «Скажи, какое это чувство? Как оно приходит? Когда? Когда он еще не родился или после появления на свет? Через год или через два? Когда?»

И когда потом мне медсестра на второй день принесла моего ребенка, я забыла свои сомнения, свои мысли и первое, что мне пришло в голову – как же медсестра принесла ребенка – ведь в коридоре должно быть очень холодно, там сквозняки, а она его принесла с открытой головкой. И потом только, когда я уже была дома, поняла, что в этом-то, наверное, и есть эта любовь, когда мы очень беспокоимся, чтобы нашему малышу было хорошо.

Сейчас, когда уже прошло три года и я могу снова выезжать на гастроли, я задаю своему мужу вопрос: весел ли наш сын? Я не переживаю за то, что он сыт – кушать ему дают вовремя. Но весел ли он? Хорошо ли ему на этой земле, хорошо ли ему в своей собственной семье? Недавно он был в гостях у своей бабушки, и она ему предложила переночевать у нее. Ему тогда еще трех лет не было и он ей ответил: «Нет. Ведь у меня есть свой дом». И это было необыкновенно радостно для меня.

Нельзя о своем ребенке думать как о собственности, как о мебели. Это живой человек, совершенно отдельный. У него свой мир, свои понятия обо всем. Наше родительское дело – постараться следить за тем, чтобы он себя с нами хорошо чувствовал, чтобы те четыре стенки, в которых он родился, он считал своей семьей, своей пристанью. Как корабль приплывает к пристани после плавания.

Три года я оставалась без концертов, так как старалась все это время уделить ему внимание, всю мою любовь (как у нас по-польски говорят Vitamina M – любовь матери). Эти первые несколько лет в жизни человека, говорят, самые важные. И может быть, мне немножечко удалось, чтобы он полюбил нас. Это очень важно. Это не долг ребенка любить нас. Не потому что ты мой сын и ты должен меня любить. Это надо заслужить. Спокойствием и тем, чтобы ему оставить свободу и в тяжелых случаях быть ему опорой. Если он сам полюбит, если сам захочет, тогда он сам придет домой, тогда не будет искать развлечений в мире (хотя они и нужны). Нужно, чтобы у него был этот важный порт, куда он может вернуться даже больше всего тогда, когда ему трудно.

Еще вернувшись к вашему вопросу, я хотела бы сказать, что мои знакомые говорили, что тем, кто работает на сцене, вообще не надо иметь детей, потому что это меняет психику, особенно женскую. И что уже нельзя в полную силу отдаться искусству, посвятить себя сцене. Дойти до больших результатов можно только тогда, когда себя полностью посвящаешь чему-то… В какой-то мере, это правда. Я теперь стала «пленницей». Теперь я делаю свою работу с такой же любовью, у меня, наверное, даже другая глубина открылась – но я беспрерывно моими мыслями там, дома, около него. Я уже не тот свободный человек. Но с другой стороны, это такое ощущение, которого если нет в жизни женщины, это очень жалко.

–  Пани Анна, разрешите задать еще один вопрос, чтобы попытаться «раскрутить эту катушку». Вы сказали, что вы уже не такой свободный человек, у вас есть стремление скорей вернуться домой. Не думали ли вы, что через рождение ребенка, через это обновление, через ощущение себя женщиной – вы получили гораздо большее освобождение. Мне кажется, что долг перед природой вами выполнен. Должно быть, это дает человеку какой-то внутренний заряд к обновлению. Или я ошибаюсь?

– Нет, вы совсем не ошибаетесь. Скажу больше: рождение ребенка делает женщину молодой и красивой (смеется). Конечно, работа на сцене предполагает свободу мыслей – нужно много работать над текстами, над тем, чтобы создать не легкие танцевальные песни (их легко спеть, даже думая о чем-то другом), а задушевные, которые меня волнуют.

Меня часто спрашивают: «Когда вы поете «Sonny boy» или другие похожие песни, вы наверное думаете о вашем сыночке?» Неправда! Я ни о ком и ни о чем не думаю. Думаю только об образе, который я в данный момент создаю и хочу всей собой передать моим слушателям. Тут нет места моим личным делам, моим личным сантиментам.

Когда я сказала, что я не свободный человек, я имела в виду, что я не могу все свои силы отдать только своей работе, творчеству. Но когда я выхожу на сцену, я не помню ни о чем и делаю на сцене только то, что меня в данный момент очень интересует, волнует. Именно поэтому у меня концертов становится гораздо меньше, чем раньше, когда я была вольная птица и могла петь, когда мне только хотелось. А теперь надо немножко и от дома отдохнуть, хотя я, конечно же, всегда с удовольствием рассказываю сыночку о мишке, который приехал на санях, а все думали, что это генерал – он так сильно от этой сказки смеется!

Чтобы выйти на сцену, надо все с себя сбросить и начать работу совсем другую, чем домашний мир.

–  Мне кажется, в вашем ответе есть тема следующего моего вопроса вам: что изменилось в подборе текстов и мелодий, которые вы готовите к своим будущим концертам? Был период, когда вы были «вольная птица», а теперь вы, осмелюсь сказать, «спелая» женщина. Произошла ли переоценка своих внутренних ценностей?

– Это как исповедь, ваше интервью. Я вообще веселый человек. Например, страшно люблю танцевать, петь. Но со временем, когда человек уже, можно сказать, не в школьном возрасте (мне очень понравилось в одном советском фильме герой говорит: «Ну и что же, что у нас седые виски, в душе ведь мы молоды. Просто окружающие этого не видят»), что-то меняется… Время течет, и каждый из нас ежедневно изменяется. Раньше я об этом старалась не думать. Но теперь после того как я побывала в родильном доме, где я вдруг увидела рядом с этим огромным счастьем женщин, державших в руках своих детей, огромное горе – когда около меня лежала молодая доктор, у которой девочка умерла через три часа после рождения. Меня это очень поразило – я раньше думала, что роддом – это место, где приходят на этот свет маленькие розовенькие красивые дети, оказалось, что это место, с другой стороны, самое ужасно, что там уходят те, которые не успели придти в мир. Это откликнулось в моей психике, поэтому я включаю с охотой в свой репертуар песни, говорящие о том, что надо радоваться жизни на этой земле, но нельзя забывать о том, что дни наши сочтены. Когда-нибудь где-нибудь, несмотря на то, что нам еще двадцать или уже восемьдесят лет, придет этот последний день… Это то, что я увидела в роддоме.

Но это закон жизни – так всегда было и всегда будет. Поэтому я сочинила мелодию на сонеты Горация, который больше 2000 лет назад написал прекрасные строчки. Эту песню я очень часто пою и этой песней заканчиваю свою программу (речь идет о песне «Радуйся жизни» («Не жди завтрашнего дня»). – Ред.). Она описывает, как природа рождается к жизни, как весна начинается… Смысл этой песни в том, что надо радоваться жизни, надо идти на свидание, надо спешить пить молодое вино, плясать, ничего не откладывать. Потому что придет день, когда все мы встретимся в том, другом царстве. Но это совсем не грустная песня. Просто надо радоваться реке жизни, которая нас несет. Ничего, что она нас несет к концу – она бурная, от нас зависит, какая она…

–  Появились ли в вашей жизни новые поэты и композиторы, с которыми вы работаете сейчас, с кем не работали раньше?

– На самом деле я вообще не собиралась становиться певицей. У меня была другая цель – я закончила геологию, я должна была узнавать о тех кладах, которые скрывает наша Земля и которые позволяет нам иногда добывать. Когда я только начинала, я еще не знала, чего я хочу – я просто пела то, что мне дарили, что меня просили петь. Потом произошел перерыв, который у меня из жизни забрал много лет – почти шесть лет, пока я совершенно с полной физической и психической силой собралась. А годы идут…

Если человек хочет работать на сцене, он обязательно должен иметь коллектив музыкантов, с которыми он интенсивно и постоянно работает. Из-за самочувствия я долго не могла этого наладить. Потом родился мой Збышек, и я отреклась от всего на более чем три года. Так получилось, что такого коллектива, с которым я могла бы искать новые песни, работать над ними, у меня до сих пор не было, и нет. Поэтому все, что я делаю – это мои собственные, личные порывы, это импровизация. Я конечно об этом не говорю со сцены – зрителя это не интересует. Я все должна сама делать – и текст подобрать и музыку (или сама иногда напишу или попрошу друзей), надо собрать программу, найти зал и провести репетицию. А репетиций для такого сольного концерта, конечно, очень мало выходит… Жалко, что так получается, но другого выхода нет…

–  Продолжая мысль, у меня такой вопрос: вы подбираете песню по содержанию. Расскажите, что вас должно тронуть в словах песни, чтобы вы пропустили ее через себя. Ведь, как известно, песня рождается три раза – у поэта, у композитора и у певца. Что такого должно быть в песне, чтобы вы могли ее как исполнитель дополнить, родить заново?

– Иногда мне приносят песню, я слушаю и понимаю, что и текст хороший, и музыка интересная, но она не для меня написана. Это чувствует каждый исполнитель, просто об этом не всегда удобно сказать в глаза композитору или автору текста. Каждый исполнитель должен знать – может ли он убедить этой песней слушателей. Потому что я, например, могу выйти на сцену с какой-нибудь песней лишь тогда, когда я сама в первую очередь убеждена, что тема, проблема, содержание этой песни нужно или важно кому-нибудь – стоит ли иначе людям голову морочить… Во-вторых, эта песня должна мне не просто понравится, она должна «срастись» со мной. Очень часто люди думают, что это я о себе пою. Это меня радует. Только тогда это имеет смысл. Раньше я в песне больше интересовала мелодической линией, где можно блеснуть вокалом. Теперь на первое место выдвигается содержание. Вы же сами сказали, что я теперь зрелый человек – так что я должна думать. Если мысль поэта мне понятна, если я могу ее спеть так, как свою собственную – тогда эта песня будет иметь резонанс у слушателя. Ну а если к тому же еще хорошую мелодию добавить – то тогда «бисы» обеспечены.

–  Вы еще раз употребили понятие «зрелость», «спелость». Хочу узнать, если возможно, существует ли у певцов какие-то определенные песни как показатели определенного уровня «спелости»? Мир был покорен вами песней «Танцующие эвридики». С тех времен многое изменилось в мире, в вас. Не кажется ли, что следующим рубежом для вас стала песня «Надежда»? Не находите ли вы какую-то связь между этими песнями? Или это случайность?

– Нет, связи никакой нет. Песня была написана в другой стране, в другое время и другим автором. Связь может быть только такая, что и «Эвридики», и «Надежда» стали «моими» песнями! До сих пор, хотя уже прошло 15 лет, зрители просят эту песню. Даже сегодня в зале ее просили. А у меня с этим ансамблем как раз не было ее в репертуаре – мне было жалко, что я ее не спела… «Надежду» мне подарила Александра Пахмутова на стихи Николая Добронравова. Ее мне прислали мои друзья из «Мелодии» в Варшаву. Она мне очень понравилась и в свой первый приезд после этого в Москву я ее записала. Там было несколько песен, но содержание песни «Надежда» – универсальное, оно всем подходит. В тексте затронуты такие темы, которые людей очень волнуют – разлука, как понять друг друга, радости, которые дарят нам жизнь. Я ее спела и, могу похвалиться, эта песня стала очень популярной, пели ее также многие другие исполнители, но мне очень было приятно, когда я недавно летела на Дни польской культуры в СССР, и со мной рядом в самолете сидел наш первый польский космонавт – пан Хермашевский. Он очень приятный, очаровательный человек – нормальный, веселый ласковый – он летел с женой и своим сыном – он мне рассказал, что именно у космонавтов есть традиция, что перед тем как они улетают, они садятся и в спокойствии просят послушать как раз эту песню. И, несмотря на то, что ее записали очень многие – слушают только в моем исполнении. Тут уж я была страшно гордая, хотя это не в моей натуре! Это очень важно, что люди, отправляясь в полет, не зная, вернутся ли они оттуда, в последние минуты на земле они хотят именно эту песню услышать. В этой песней есть обещание, что все будет хорошо – наверное, поэтому они ее и выбрали.

–  Хотел спросить вас о творческих планах. Что в вашем творческом «тайнике» еще спрятано для слушателей? Какие поездки предстоят? Насколько я знаю, например, маленькие прибалтийские страны – это пробел на вашей гастрольной карте…

– Вы такой очаровательный человек, что теперь, когда вы задали этот вопрос, я чувствую себя виноватой, потому что я сама просила «Госконцерт» отправить меня куда-нибудь погреться на солнышке. У нас в этом году в Польше была страшно холодная и снежная зима и я очень замерзла – у нас лопались трубы, не было воды, снег засыпал все машины, наши бедные мужчины не ездили на своих «возлюбленных» машинах, так как их откопать невозможно было… Страшно было… Поэтому я попросила, если возможно, отправить меня туда где теплее. Вот если бы я вас раньше встретила, я бы попросила послать меня на холодное Балтийское море. В эту поездку я поеду в Среднюю Азию. Гастроли закончатся в Ташкенте, где сейчас (хоть всего лишь половина апреля) – там уже 30 градусов. Это меня, конечно, радует. Я теперь раз в году выбираюсь из дому и думаю, что в следующем году я попрошу «Госконцерт» позволить мне увидеть ваш край, потому что он стал мне очень близким, очень интересным, я очень хотела бы для ваших людей, для ваших слушателей спеть и выдержать еще один экзамен.

–  Мы знаем вас как исполнительницу, как композитора. Но совсем мало или даже почти ничего не знаем о вас как о писателе. Что толкнуло на этот путь и будет ли продолжение?

– Нет, я не писатель… И никогда не буду… Это просто было такое время, когда мне пришлось написать книжку. В 1967 году я подписала трехлетний договор с итальянской фирмой грамзаписи и поехала туда работать. Но там чтобы стать «товаром», который будут покупать, нужно очень много сделать: надо сниматься на телевидении, фотографироваться, надо бывать в домах моды, давать бесконечно интервью. И потом, когда люди о тебе немного узнают, можно приступать к записи пластинки. Все это было сделано, и я в Неаполе записала свою пластинку с неаполитанскими песнями, приняла участие в фестивале Сан-Ремо, сделала большую программу с Доменико Модуньо на телевидении, после чего должен был начаться цикл концертов. Но после первого концерта случилась катастрофа. Мой водитель, он же пианист, ехал на своей машине, он просто заснул за рулем и – случилась катастрофа…

После этого происшествия я была около пяти лет дома, пока все не встало на свое место. Мой позвоночник остался цел, поэтому я после долгих лет реабилитации и гимнастики вновь пою на сцене и как будто бы ничего не видно. Правда же, не видно? (смеется). Но когда я еще лежала в кровати, когда дни тянулись, мне нужно было чем-то заполнить это время. И я попробовала на стихи моих друзей придумывать музыку. У меня музыкального образования нет, но есть какая-то интуиция…

И так как я получала очень много писем и из Италии, где меня успели узнать, и из Польши, где все были очень взволнованны этим случаем, я придумала, что напишу книжку и тем самым отвечу на все вопросы. Так и сделала! Вот и весь писатель!

–  Как вы думаете не придет ли период, когда вам захочется написать книгу для своего сыночка – начиная с того момента, когда в роддоме вы поразились халатности медсестры, принесшей вашего ребенка с непокрытой головой и до того момента, например, как он вместо слова «мама» произнес слово «папа». Не рождалось еще таких мыслей?

– Збышек-старший мне постоянно говорит: «Надо записать, как он то или иное сказал, а то потом забудем. Чтобы потом посмеяться, когда он вырастет и прочитает это». Но вы сами знаете, что у нас нет времени. Я не могу бросить кухню, когда я там что-то варю, и пойти искать ручку. А Збышек у нас все ручки или поломал или исписал. Пока я найду, куда это записать – или тетрадку или блокнот – у меня на кухне выкипит суп…

Я этого пока не делаю, хотя очень жалею. Я не профессионал, поэтому я не знаю, заинтересовала ли бы такая книжка кого-нибудь кроме нашей семьи? Мой муж иногда что-то записывает. Так что какой-то маленький след для ребенка из детства останется. Правда думаю, что когда он вырастет, у него будет столько дел и столько собственных проблем, что я не уверена – захочет ли он это читать. Как вы думаете?

–  Я бы здесь думал иначе. Когда в начале нашего разговора вы заговорили о любви к родному краю, я подумал, что любовь приходит к ребенку через колыбельную. Когда ребенок взрослеет, он начинает осмыслять свою колыбельную. Мне кажется, такая книжка нужна была бы многим матерям и детям, чтобы осмыслить эти колыбельные…

– Вы это очень точно и верно сказали. Но только я опасаюсь, что я так занята новыми песнями и это столько у меня отнимает физических сил. Ведь я как шахтер два часа на сцене пою, работаю. И платья надо менять. У меня теперь слишком бурная жизнь. Я рада, что я опять на сцене, что опять могу петь.

А знаете, что было моим первым желанием после того, как я, лежа в гипсе по самые уши, смогла двигаться? Моим самым горячим желанием было помыть пол, чтобы самой встать и своими руками это сделать. Я еще не могла ходить – Збышек принес мне подушку, усадил меня на нее на пол и дал мокрую тряпку, и я вокруг себя, сколько могла, помыла пол. Я тогда была счастлива. Видите, как иногда немного надо человеку для счастья… Но это уже все в прошлом. Сейчас если бы пришло приглашение в Италию, я бы могла туда поехать и даже петь прекрасные неаполитанские песни для итальянцев.

–  Какие у вас сейчас планы в звукозаписи? Что ожидается?

– В этот приезд я смогу три дня записывать новую пластинку и так как я знаю русский язык, я часто записываю лишь русские песни. Моя приятельница, редактор московской «Мелодии» – очень добрый, очень хороший человек – настоящий меценат не только для заграничных, но и для советских артистов. Именно она впервые открыла Софию Ротару, Давида Тухманова и многих других. Она сказала: «Мы мало польских песен записываем». Вот в этот приезд я останусь и запишу и наши польские песни.

## «Мое сокровище – симпатии советских слушателей»

> Представь себе: такое вдруг случается,

> Чему поверить можно лишь едва,

> Представь себе, в снежинки превращаются

> Моей любви негромкие слова…

> И уплывут снежинки эти чистые,

> В них растворится неба синева,

> И заблестят капелью золотистою

> Моей любви негромкие слова.

> Борис Дубровин. «Любви негромкие слова»

Об Анне Герман вспоминает Александр Жигарев – поэт, журналист. Автор слов песен «А он мне нравится», «Белая черемуха», «Найду тебя», «Я помню все», «Ты только осень не вини». Автор книги «Анна Герман». Близкий друг певицы.

В один из январских дней 1983 года брел я по заснеженным улицам старой Москвы с небольшим свертком в руках: в свертке было несколько банок сгущенки, масло облепихи и письмо Анне Герман. Эту скромную посылку еще летом должен был завезти в Варшаву мой знакомый. Но из Польши пришло известие о смерти Анны. И вот спустя несколько месяцев я возвращал непереданную посылку ее отправительнице Анне Николаевне Качалиной.

Они познакомились в середине шестидесятых: восходящая звезда польской эстрады Анна Герман и редактор студии грамзаписи фирмы «Мелодия» Анна Качалина. Обе высокие, худощавые, стройные, даже чуточку похожие внешне друг на друга. Позже я часто думал: что так поразительно сблизило эту удивительную польку, уже привыкшую к аплодисментам, к славе, свету юпитеров, огням рампы, вспышкам фотоаппаратов, и эту энергичную русскую женщину, тоже активно работающую в искусстве, но всегда остающуюся за кадром, вдали от шумной славы кумиров? Просто взаимное притяжение? Вряд ли… Скорее всего, отношение к жизни, к искусству, свое видение мира, свое понятие о чести, долге, человеческой красоте. Для подавляющего числа слушателей и зрителей, воспринимающих спектакль или концерт как праздник, естественно, за занавесом остается черновая работа – творческие и нетворческие споры, муки переживаний, неудачи, сомнения… А само слово «музыкальный редактор» звучит как-то туманно, расплывчато, иногда просто непонятно. Меж тем от музыкального редактора, от его вкуса, образованности, бескорыстия зависит очень многое: и репертуар, и манера исполнения, и оркестровка той или иной песни, и звучание оркестра… Одним словом, чему суждено родиться – пустой однодневке, не трогающей душу и сердце, или настоящему произведению, остающемуся в памяти поколений, заставляющему размышлять, сопереживать, грустить или радоваться…

Итак, они подружились в середине шестидесятых, когда Анна Герман потрясла весь музыкальный мир своим исполнением «Танцующих Эвридик» и приехала в нашу страну, чтобы выступить в сборном концерте, вовсе не подозревая о том, как много ей эта поездка даст. Советский Союз Анна считала своей второй родиной. В узбекском городе Ургенче прошли ее детские годы, трудные годы, опаленные войной. Она любила нашу страну самозабвенно, преданно, стойко и убежденно.

Анна Качалина оказалась тем музыкальным редактором, который очень точно сумел распознать сущность огромного музыкального дарования Анны Герман, соразмерить ее творческий поиск, ее неутолимую жажду петь… Она как бы подсмотрела, а потом и помогла раскрыть огромный запас интеллигентности, задушевности, обаяния, мудрости и благородства в совершенно новом и необычном для Анны Герман того времени репертуаре – цикле советских песен… В них есть и любовь к нашим людям, к нашей земле, и мягкость, и глубина, и такт, и душевный порыв.

…Я сижу в гостях у Анны Николаевны, перебираю уже тронутые временем фотографии, читаю трогательные до слез письма Анны Герман, написанные в разное время, в разном настроении. И тогда, когда ей светила звезда удачи, и тогда, когда судьба оказывалась к ней беспощадной. Вот строки письма из Италии, написанные незадолго до автомобильной катастрофы, вычеркнувшей из ее жизни три обещавших быть счастливыми года: «Знаешь, милая, до чего мне здесь грустно. Никто не поймет и не поверит. Люди другие и сердца – тоже. А чаще их совсем нет. Очень бы хотелось приехать к вам, к тебе, погреться. Уж совсем я замерзла от их улыбок». А Италия принимала ее в то жаркое лето 1967 года так, как умеют принимать итальянцы зарубежных «звезд» первой величины. Газеты пестрели фотографиями Анны Герман, журналисты подстерегали каждый ее шаг… А она писала в далекую Москву: «Мне жизнь «звезды» совершенно не по сердцу». И никто не мог упрекнуть ее в ханжестве, позерстве, самолюбовании. Ее душа была далеко от красот Италии, от вздорных и самолюбивых кумиров эстрады, выступавших вместе с ней в концертах и ревниво посматривающих на восхитительную иностранку. И Анна писала в Москву: «Москва – это уже не чужой, далекий город, с тех пор как мы подружились. В Москве живет Анечка Качалина, думаю про себя, не просто подруга, а почти сестра, родной человек».

Беда пришла 27 августа 1967 года. Водитель не справился с управлением. И машину на скорости сто шестьдесят километров в час вынесло в кювет. И без того не отличавшаяся крепким здоровьем, Анна оказалась в трагической ситуации. Врачи ставили безнадежные диагнозы. И поражались ее выносливости, умению переносить жесточайшие физические страдания. И восхищались ее мужеством.

Я перечитываю письма Анны Герман, написанные два года спустя после катастрофы, письма ее матери, близких друзей и именно теперь, как никогда раньше, отдаю себе отчет в силе ее духа, ее жизнелюбии и отваге. Анна Герман не мыслила своего физического существования без песен, без служения искусству. Да и боролась за свое выздоровление она не только потому, что просто хотела жить, двигаться, гулять, дышать. Прежде всего и больше всего она мечтала снова петь.

И был еще один человек, который свято верил в исцеление Анны Герман, в ее возвращение. Это была Анна Качалина, которая в те суровые и мучительные дни и месяцы готовила для польской певицы новый репертуар, которая нашла для нее одну из самых любимых и дорогих и всем нам, и Анне Герман песен – «Надежду» А. Пахмутовой и Н. Добронравова…

Вот одно из писем, адресованных А. Качалиной, когда кризис уже миновал: «Милая Анечка, не присылай мне больше пантокрин. Знакомый доктор сказал, что нельзя пить его как компот, надо иногда и перерыв делать. Я себя все лучше чувствую, только вот колено и руки заупрямились. Но пою, пою уже почти как прежде. Правда, сил не хватает, и после двух-трех песен я устаю, как будто пол мыла. А ведь прежде я могла день и ночь петь. Старею, что ли?» А вот еще письмо: «Куда ты собираешься на Новый год? Где ты будешь его встречать? В каком платье, Анечка? Теперь, когда я еще не могу даже думать о том, чтобы куда-нибудь «пойти», мне вдруг очень интересно, как мои друзья будут веселиться».

Да, самой ей было не до веселья, будущее выглядело туманным. До концертов, если им только суждено состояться, еще далеко. К тому же, ко вчерашней «звезде», потрясшей музыкальную Италию, пришли бедность и нужда. Небольшие сбережения быстро истощились, муж зарабатывал немного, помогала мама. Пришлось ограничивать себя во многом. Но Анна от природы была оптимисткой. Подлинное счастье она видела в труде, в песнях, в любви к близким людям, в искренней и бескорыстной дружбе. «Я очень много работаю, – писала она А. Качалиной, – работаю, песни сочиняю, пластинки записываю, варю, убираю, полы мою».

Записывать пластинки – это, конечно, здорово, но это еще не выступления в концертах. А Анна боялась встречи со зрителями, боялась, что вдруг собьется, забудет слова или, еще хуже, закружится голова и она упадет. И все это: и травмы физические, и не менее тяжкие травмы нравственные, психические – надо было преодолевать. «Анечка, самое плохое позади. И теперь меня уже ждут в 1970 году самые хорошие «дела» – моя любимая работа. А знаешь, люди даже говорят, что, мол, «она поет лучше, чем прежде». Это, конечно, не так. Но слава Богу, что не хуже. Правда, моя милая?»

«Раньше это были только мечты, а теперь уже все совсем реально. На репетициях атмосфера хорошая – это для меня страшно важно. Вот теперь я как раз собираюсь на репетицию».

И подпись «Аня – рабочий человек». Иногда она подписывалась по-другому: «Композитор, писатель, ежедневный повар». И первое, и второе, и третье было правдой. Она написала книжку о своей итальянской трагедии, она сочинила цикл песен «Человеческая судьба», в котором как бы отразилось многое из ее личного, пережитого, она вела хозяйство, мечтала стать матерью. И очень хотела приехать на гастроли к нам в страну.

Анна не очень любила разговаривать с журналистами. Она искренне считала, что самое убедительное интервью – это песни, которые требуют напряженного, кропотливого труда. Несмотря на усталость и старые травмы, она могла работать с композиторами, дирижерами, музыкальными редакторами день и ночь. Она обожала работать. И я не зря так часто подчеркиваю это. Как сейчас вижу ее у микрофона. В глазах – радость. Нет, пожалуй, «радость» не слишком удачное слово. Счастье. Жизнь или продление жизни.

Композиторы, и умудренные, и молодые, восторгались ее музыкальностью, ее высшим профессионализмом, ее умением как бы «выудить» из песни самое главное, самое значимое, ее даром сгладить несовершенство иных песенных текстов, ярко раскрыть сущность подлинной поэзии. Четыре диска-гиганта записала с Анной Герман редактор фирмы грамзаписи «Мелодия» А. Качалина, множество пластинок-миньонов – 85 музыкальных произведений. Анна Герман стала первой исполнительницей лучших песен М. Блантера, А. Пахмутовой, В. Шаинского, Я. Френкеля, А. Бабаджаняна, Е. Птичкина, В. Левашова, Р. Майорова, Э. Ханка. Специально с расчетом на ее исполнение писали стихи Р. Рождественский, Л. Ошанин, Н. Добронравов, И. Шаферан, А. Дементьев, М. Рябинин.

Отчасти благодаря «чудесам» телевидения у наших зрителей создалось впечатление, что Анна Герман чуть ли не жила в Советском Союзе – во всяком случае, приезжала сюда очень часто. Увы, это не так. С концертами она приезжала к нам редко. Все время возникали сложности в организации гастролей – у Анны не было постоянного оркестра, с музыкантами приходилось договариваться самой. Часто они подводили. Тогда приходилось «изворачиваться» – в наше время акустических гитар и синтезаторов петь под рояль. Зрители, очарованные голосом певицы, ее актерским дарованием, не замечали этого. Но самой ей приходилось нелегко, она, по природе легкоранимый, незащищенный человек, болезненно воспринимала все шероховатости и подводные камни эстрадного мира, где, увы, еще есть место зависти и недоброжелательности. Все это ей от природы было чуждо. Помню, как Анна рассказывала мне, что некоторые импресарио предлагали ей по три-четыре концерта в день. «Знаешь, как заманчиво, – говорила она. – Деньги очень нужны. Но что поделаешь, по-настоящему я могу петь только один концерт в день. А петь вполсилы, обманывать людей, которые придут на мой концерт, я не могу, не имею права».

…Вот уже прошло почти три года с тех пор, как мы с Анной Николаевной Качалиной пришли на последнее выступление Анны Герман в Лужниках. Разумеется, мы и не предполагали этого. Думали, что недомогание – опять последствие автомобильной катастрофы, старые травмы. Перетерпится, пройдет. Увы, другой жестокий неизлечимый недуг уже поразил ее организм. Потом были телефонные разговоры, письма и, главное, была надежда, даже уверенность, что Анна справится и с этой коварной болезнью. «Эх, Анечка, милая, – писала Анна А. Качалиной. – Ты даже сама не знаешь, как много здоровья и хорошего настроения мне дала твоя дружба. Анечка, так мы уже до самого «финала» будем дружить, правда?»

…Накануне операции Анне Герман принесли кассету с написанными специально для нее песнями А. Пахмутовой и Е. Птичкина. И вот одно из последних писем, адресованных А. Качалиной: «Сегодня пятый день после операции. Я не могу еще читать, все сливается. Но писать могу. Только тебе. Збышек принес мне кассету, и я слушала такие добрые, сердечные слова и песни. Знаешь, что это значит для меня в такое время и в такой час. Я так ждала, что и твой голос услышу, но я только чувствовала, что ты там находишься рядом. И все это благодаря твоей любви и знанию искусства. Это благодаря твоим заботам у меня такое сокровище, как симпатии советских слушателей».

Незадолго до смерти Анна Герман попросила, чтобы к ней на похороны из Москвы обязательно приехала ее самая близкая подруга Анна Николаевна Качалина. Об этом дали знать в советское посольство. И воля умершей была выполнена…

Читаю и перечитываю письма Анны Герман, вспоминаю нашу многолетнюю совместную работу и дружбу и думаю о прекрасных и удивительных судьбах двух женщин – польки и русской, самоотверженных служительниц муз, бескорыстных, сильных, убежденных. Как много мы потеряли бы, не услышали, не повстречайся они много лет назад в Москве.

## Монахиня Екатерина (Алексеева). Белые крылья Анны Герман

Монахиня Екатерина (в миру Раиса Алексеева) посетила несколько десятков концертов Анны Герман в Ленинграде в период 1972–1980 гг. На самом последнем концерте в северной столице в январе 1980 года Анна Герман посвятила матушке Екатерине песню…

С юности я была увлечена посещением театральных спектаклей и концертов, старалась не пропускать ни одного интересного мероприятия в Ленинграде, поэтому тумбы с афишами на улицах города всегда привлекали мое внимание. Однажды летом 1972 года я увидела афишу концерта неизвестной мне Анны Герман из Польши. Меня поразил взгляд Анны на фотографии на афише. Я подумала: «Такая красивая женщина должна очень красиво петь». Я купила два билета и с соседкой по коммунальной квартире вечером пошла на концерт в Дом культуры имени Горького.

На концерте буквально после первой песни я поняла, что этот голос меня пленил, впечатление было очень сильным. По окончании я, сама не знаю почему, решила дождаться Анну у служебного выхода, несмотря на то, что там было полно милиции и толпа поклонников. Все ждут, обсуждают концерт, ищут на чем взять автограф и тут выходит Анна. И идет прямо в моем направлении. Подойдя, она спрашивает: «А вам нравятся мои песни?». Я ответила, что нравятся, и Анна села в машину и ехала… В тот приезд было несколько концертов в разных концертных залах Ленинграда и я, конечно же, не могла этого пропустить. Следующие приезды были в 1974 и 1975 годах. Анна уже знала меня в лицо, ведь я на каждом концерте выходила с цветами и после концерта преданно ждала у служебного входа. После концерта в театре Музыкальной комедии летом 1975 года Анна сказала: «Я теперь долго не приеду, я жду ребенка».

Но в 1978-м она вновь приехала. Первый концерт был в ДК имени Кирова, это на Васильевском острове. Во время концерта у Анны выключился микрофон во время кульминационной песни программы «Из-за острова на стрежень»… Зал замер… Пианист умолк и вдруг Анна, выйдя на авансцену начала петь а капелла: «Мощным взмахом поднимает он красавицу княжну… И за борт ее бросает в набежавшую волну…» Я сидела в первых рядах и видела по ее мимике, насколько трудно ей петь без сопровождения и без микрофона – на целый зрительный зал. Силы ее голоса хватило, чтобы было слышно каждому зрителю. Такое исполнение буквально шокировало зал, который на финальных аккордах взорвался громоподобными овациями. Я с букетом цветов вышла к Анне, а она взяла мои руки и спросила: «Раечка, слышно было?». Я ей говорю: «Не волнуйтесь, все хорошо»… Из зрительного зала прямо на нас летели охапки цветов, я помогла Анне собрать их и положить на рояль. После того концерта Анна задала мне вопрос, который задавала всегда после всех последующих концертов: «Раечка, а завтра мы увидимся?». Ответ был всегда положительным – какие бы важные дела у меня ни были запланированы на следующий день, я всегда предпочитала им встречу с Анной Герман.

И вот Анна в очередной раз приезжает в Ленинград в конце декабря 1979 года, прямо под Новый год. Первые несколько концертов были в ДК имени Капранова. 30 декабря в антракте я договорилась со звукорежиссером Сташеком, что завтра я принесу катушечный магнитофон, чтобы подключить к пульту и записать ее концерт. Сташек согласовал это с Анной, она не возражала и на следующий день 31 декабря 1979 года я была в ДК имени Капранова с катушечным магнитофоном. Здесь нужно сделать отступление, вспомнив о том, что в советские годы достать катушечный магнитофон практически в новогоднюю ночь было чем-то невозможным. Я обзвонила десятки знакомых, но все только улыбались: «Раечка, ну что ты, завтра же Новый год, как мы будем без магнитофона? У нас гости, будут танцы…». Но меня не покидало ощущение, что я обязана записать концерт Анны. Какой-то внутренний голос мне тогда подсказывал, что это может быть последний концерт и мы с ней никогда больше не увидимся… Сейчас я понимаю, что это Господь помог мне.

В итоге магнитофон был у меня, но с ним были какие-то проблемы и мне не удалось записать первое отделение концерта. В антракте Сташек подключил мою «бандуру» и второе отделение записалось на пленку…

После концерта ситуация традиционная – я у служебного входа и традиционный вопрос Анны: «Раечка, а завтра мы увидимся?».

Завтра, т. е. 1 января 1980 года, мы увиделись. Новогодний концерт был в БКЗ «Октябрьский». Был аншлаг, все 4000 мест были заполнены. Я снова отдала Сташеку свой магнитофон и он записал первое отделение концерта… Так у меня оказались записанными на пленку оба отделения той программы.

Но разве я могла догадаться, что во втором отделении концерта меня ждет сюрприз от Анны? Эх, магнитофон уже был выключен, закончилась пленка и запись «сюрприза» не сохранилась. После одной из песен Анна подошла к роялю, взяла листочек бумаги с текстом песни и сказала: «Я обратила внимание, что к нам на концерт несколько человек ходят в каждый мой приезд. Это очень приятно, но я боюсь, что им надоест слушать одни и те же песни, ведь они не пропускают ни одного концерта. Специально для моих верных друзей – Раечки и Нелли (Нелли Низамова – подруга Раисы Алексеевой, поклонница А.Герман. – Ред.) я хочу в подарок, в честь Нового года, спеть совсем свежую песню…»

> Белые хлопья ложатся чуть слышно

> Может быть, это цветет наша вишня…

> Ветви как крылья слегка встрепенулись,

> Может быть, лебеди в зиму вернулись…

> Белые крылья, белые крылья

> Белые крылья – полет неземной!

> Как мы любили, как мы любили,

> Как мы любили друг друга весной!

> В.Шаинский – В.Харитонов. «Белые крылья»

У служебного входа после этого концерта Анна взяла меня за руку и мы пошли к автобусу. Анечка села на ступеньку возле водителя и попросила всех дать ей десять минут пообщаться со мной. Она говорила, что завтра улетает в Варшаву, что очень ждет встречу весной… В конце разговора Аня попросила меня приехать наутро к отелю «Европейский» к девяти часам утра. Оттуда она должна была уезжать в аэропорт и лететь, кажется, в Москву.

2 января 1980 года я уже в 8 утра была у «Европейского», улицы были безлюдные, шел мягкий снег, и было очень красиво. Вскоре подъехал автобус и водитель, видимо поняв, кого я жду, предложил мне погреться в салоне. В 9.00 из отеля вышла Анна, кутаясь в дубленку, очень бледная: «Раечка, давайте погуляем. Что-то нехорошо себя чувствую – кофе выпила, лекарство тоже, а давление все еще низкое…». Мы ходили с Анной по улице вдоль отеля в сторону Русского Музея, Анна много расспрашивала обо мне, о моей работе. Я тогда работала в вычислительном центре и одновременно помогала одной ленинградской актрисе воспитывать ее дочку. Услышав это, Анечка улыбнулась: «Вот, Раечка, жалко, что я здесь не живу, а то вы бы и мне помогли сыночка растить». Потом она рассказала о своих московских друзьях, об Анне Николаевне Качалиной… Разговор был таким доверительным, будто мы всю жизнь были в приятельских отношениях. Так, за разговорами, пролетел час, Анечка позвала меня погреться в автобус. Представительница «Госконцерта», приставленная к коллективу Анны, с недоверием на меня посмотрела, по правилам я не имела права заходить в автобус с группой иностранцев без особенного разрешения, но поскольку я была с Анной, мне разрешили.

В автобусе мы опять много говорили, Анна взяла у меня мой адрес и сказала: «Я бы так хотела жить в России, но это сложно и невозможно. Но я бы очень хотела». Потом поинтересовалась, сколько ехать до аэропорта, я ответила – сорок минут. Она со свойственной ей протяжностью речи сказала: «Далеко-о-о! Пора расставаться!». Мы расставались со слезами. Музыканты, которые уже знали, кто я такая, провожали меня рукопожатиями.

Автобус отъехал от «Европейского», и тут меня осенила мысль – можно успеть проводить Анну еще и в аэропорту! Я взяла первое попавшееся такси до Пулково, по дороге мы обогнали автобус Анны и приехали на место на десять минут раньше. Когда подъехал автобус и нас с Нелли увидели, все не скрывали эмоций удивления! вышла Аня, я подала ей руку. «Раечка, у вас что, вертолет свой!?» – с улыбкой спросила она. Я проводила ее до самых последних дверей, куда мне уже нельзя было проходить, а Нелли бросилась провожать вообще до пограничного кордона, она была более бойкой чем я.

Это были последние минуты, которые мне довелось быть рядом с Анной.

Я посетила все ее концерты в Ленинграде в период 1972–1979 годов. Эти концерты проходили на самых разных концертных площадках – в зале «Музкомедии», ДК имени Горького, ДК имени Капранова, ДК в Измайловском саду, ДК имени Кирова, ленинградской филармонии, большом концертном зале «Октябрьский».

Но на один концерт, который проходил в 1978 году в зале ленинградского Театра эстрады, я все же не попала. Там был «закрытый» концерт, билеты не продавались, а распространялись по каким-то учреждениям. Я приехала к театру с букетом роз, но меня не пустили. Милиционер, сжалившись надо мной, открыл дверь, чтобы я могла слышать хотя бы краем уха концерт. Билетеры отказались даже передавать мои цветы Анне в зал. Но я все-таки дождалась конца концерта и подарила ей эти розы у служебного выхода.

В этом же 1978 году я и Нелли купили билет на самолет и прилетели в Киев, где был объявлен концерт Анны Герман. К нашему сожалению, концерт не состоялся. В кассах на афиши Анны приклеили надпись «Концерт отменяется в связи с болезнью артистки».

26 августа 1982 года я пришла на работу и поняла, что мои коллеги что-то от меня скрывают. Я долго выспрашивала, а они только задавали мне вопросы: «Ты ничего не знаешь?», «Ты слушала сегодня радио?»… Я поняла, что речь идет об Анне… «Аня?» – «Да». И все оборвалось….

Меня в тот день отпустили с работы, по дороге я купила газеты с сообщениями ТАССа о смерти Анны Герман… Мне казалось, что белый свет просто перестал существовать.

Выбраться из того состояния горечи и уныния мне очень помогла Людмила Сенчина, у которой я работала няней при ее сыночке Славике. Люда, видя мои страдания, поддерживала, давала работу, чтобы я могла отвлечься от печальных мыслей… Вскоре я получила несколько писем от пани Ирмы. Поскольку у меня не было тогда собственного дома, а письма иностранцев могли приходить только по адресу прописки, то пани Ирма на конверте писала следующий адрес: Ленинград, адрес… Людмиле Сенчиной (для Раи)… В артистических кругах Сенчину часто спрашивали: «Люда, скажи, Рая твоя поклонница?», и Люся всегда отвечала: «Нет, это поклонница Анны Герман, но она мне очень помогает»…

Моя жизнь уже долгие годы связана с Православной Церковью. Многое изменилось в жизни, я теперь не Раиса Алексеева, а монахиня Екатерина… Неизменным осталось одно – прекрасные воспоминания о том периоде моей жизни, когда я имела счастье бывать на концертах Анны, видеть и слышать ее и разговаривать с ней.

В 1983 году ту заветную пленку с записью двух отделений концертов Анны Герман 31 декабря 1979 года и 1 января 1980 года мы с Нелли решили передать Анне Николаевне Качалиной. Вскоре была издана пластинка «Эхо любви» с лучшими фрагментами тех выступлений. Я счастлива, что в наши дни благодаря московскому клубу поклонников Анны Герман эта пленка полностью издана на диске «Анна Герман. Эхо любви», без купюр…

Я почти ежедневно вспоминаю Анну, среди моих друзей много ее поклонников. Мне приятно, что и совсем юное поколение детей моих друзей тоже знает Анну Герман и любит ее песни. Недавно вышла в свет книга архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые»… Я думаю, что Анна Герман принадлежала именно к такой категории людей – «несвятая святая». Можно прочитать миллионы лекций о доброте и нравственности, можно долгие годы прививать обществу порядочность и милосердие. А можно послушать несколько песен в исполнении Анны Герман – и лед ненависти и злобы в душе каждого человека будет растоплен. Господь через песни Анны Герман делает мир добрее и лучше.

## Анастасия Ивановна Цветаева

> Анне Герман

> Сегодня я нисколько не боюсь

> С двадцатым веком временно расстаться…

> Позвольте, я в любви Вам объяснюсь

> Высоким слогом русского романса.

> Я вас люблю, я думаю о вас,

> Вы для меня – смятение отныне.

> Покорно жду ответа ваших глаз,

> И повторяю в мыслях Ваше имя.

> Я вас люблю, я думаю о вас,

> И повторяю в мыслях ваше имя…

> Игорь Кохановский. «Возвращение романса»

Анна Герман ушла в зените своей славы, в зените своей красоты. Сама душа Лирики звучала и томилась в невыразимой словами прелести ее голоса, сама Любовь тянула к нам руки в каждой ее песне, само Прощание прощалось с нами в ее интонациях, в каждом углублении певческой фразы, сама Природа оплакивала свой расцвет и свое увядание – потому так неотвратимо очарование ее тембра, и только те, кто слышал ее пение, смогут понять скорбь расставания с ним. Если я проживу еще год и несколько месяцев – мне пойдет уже десятый десяток, – я за мою жизнь слышала не один, казалось, неповторимый голос певицы, – но только голосу Анны Герман принадлежат по праву слова – неповторимый и несравненный.

На концерт Анны Герман впервые повел меня ее поклонник, мой младший друг, литературовед, человек тонкого вкуса, много раз ее слышавший. Он говорил о ней с таким восхищением, что я еще по пути предвкушала радость услышать необычайное. В жизни я слышала Мариан Андерсон, – думается, мулатку, певшую голосом невероятного диапазона и силы, и, в те же времена моей зрелости, я не пропускала концертов Зои Лодий – средних лет, горбатой и очаровательной, выходившей в легком, светлом, длинном платье, на очень высоких каблуках, в накинутом на плечи боа из перьев. И ее смеющееся лицо, гордое восторгами публики, светилось победой над своей искалеченностью – и побеждало вдвойне. Память о вечерах ее до сих пор греет остывающее из-за всего пережитого, но еще не остывшее сердце. И молодая мать наша с Мариной пела низким печальным редко-чудесным голосом – должно быть предчувствуя раннюю смерть…

Со всем этим в душе я шла об руку с моим спутником, ценителем Анны Герман. Где был ее концерт? Не помню. Я запомнила только – ее.

Мы входили в зал. Я уже любила Анну – не за ту высокую радость, которую она нам подарит, а за то страшное прошлое, через которое она прошла, чтобы пробиться к нам, вновь стать певицей. От моего спутника я узнала, что годы назад она, в Италии, пережила катастрофу: в машине, с шофером, ночью на большой скорости потерпела аварию, так разбилась, что ее, почти как Ландау, – собирали. Три года лежала она – то одна часть тела, то другая. Долго было неизвестно, не будет ли она калекой… Искусством врачей, и еще больше – своей жаждой жизни, голосом, хотевшим петь, упорством человека и женщины, чудесами массажа и лечебной гимнастики она возвращала – и вернула себя жизни, движению и – чудо чудес! – пению! ее голос звучит не хуже, чем до катастрофы. Говорят – лучше…

В волненье, на которое способна старость при встрече с такой судьбой, в трепете материнства и преклоненья, я входила, опершись на руку моего молодого спутника, в переполненный шумной радостью зал. Еще не взошло из-за гор солнце, но уже лучи золотой пылью легли на вершинах. Еще нет ее – ни шага, ни шелеста платья, – но самозабвенно лицо моего спутника. Очарованность? Преданность? Страх, что концерта не будет, отменят? Ожиданье зала уже накалялось, перерастая в нетерпение, в усталость, и все-таки она вошла неожиданно. Стройная, очень высокая, волосы, лучами ее окружившие, не в изыске парикмахерского искусства, темнее или светлее соседок. В несравненном цвете природы, повелительном, пленительном, польской нации, польской панны – только Гоголя перо бы могло ее описать! О этот миг – кратче мгновенья, неучитываемый миг тишины перед взорвавшимися рукоплесканиями зала! Эта отрава славы, за которую «продают душу», – не она ли терзала тебя годами больниц, Анна? Не еще ли нежней стал голос? Томленье, до катастрофы тебе не знакомое? А может, предчувствие беды, в тебя проникавшее, тогда томило людской слух уже переносимым очарованием?

…ЗАПЕЛА! Половодьем – берега, ты затопила и нетерпенье зала, и рукоплесканье, – все…

Ища помощи в отклике, я взглянула на спутника – увы, это было как сорваться с обрыва! Он был «бледен, как полотно». Его – не было. Только чуть дрожали ресницы остановившихся глаз. Так человек глядит – один раз. Так – решает. Ее голос – лейтмотив его жизни. С нею он должен жить Жизнь! Она – или никто.

Мой спутник отсутствовал. И все-таки я сжала его руку – в легком, за него, страхе, – чтобы вернуть его к нам. И, добр, как всегда, он опомнился, улыбнулся, золотые глаза потеплели. Но не его лет усталость пронизала все его существо. Так, именно, захватывает такая любовь – жизнь человека. Этим путем, если не разомкнуть его звенья, – проходят до конца. Им шел Вертер. Но им шел и Рогожин… Мышкин, своей жизнью, перечеркнул этот путь…

Закрыв глаза, я вслушиваюсь в своеобразие интонаций, тихое тонкое скольжение от низкого тона – в высокий, в грацию и печаль этого голосового полета, перелета через глубины и тишину, glissando через эту игру, ей одной свойственных звуков, легких и длинных, ускользающих, догоняющих, встречающихся в теснотах смычка и широком разливе рояля, выныривающих из-под объятий аккомпаниатора и вновь овладевающих темой, – прощания в этой песне, прощания, тесно сжавшего встречу такой неотвратимой властью, что ничего уже нет в мире – одно Прощанье, и им, им одним захлебнулась душа певицы, познавшей в нем больше, чем дано человеку, невозвратно ушедшей от радости – в неутолимую тьму «Она колдует, – размышляла я, вырываясь на миг из-под обвалов печали, – колдует или она заколдована? Но ведь нет такого вопроса – она тем и колдует, что заколдована, тем и безысходно колдовство музыки, что оно пропало в себе, в этом без дверей царстве! – тем и убедительно прощанье – с человеком, молодостью, с судьбой, – с жизнью в последнем полете – Анна, Анна, для того ли тебе возвращена эта жизнь – чтобы ею играть в последнем-то счете? Колдунья, заколдовавшая зал…»

А она стояла – высокая, нежная и печальная, портрет, со стены сошедший, – выше всех, стройнее всех, нежней всех, светлей всех, в платье небывшего цвета, и, чуть протянув руки в зал, допевала свою песню, и ее волосы, как тот отсвет зари на вершинах гор и дерев, обвевали ее лицо, начавшее улыбаться, освобождаясь от печали смычка…

И вдруг – улыбнулась, и уронила руки, невинная и бессильная перед своей прелестью, одинокая среди иноплеменности. Она стояла и улыбалась, опустив руки, неуловимо повела плечами и вдруг сгорело все, что было ею наколдовано, – стройная девочка была перед нами, выколдованная из ее пропавшей печали, улыбкой нас пустившая на волю… В какой-то, никем нежданный час юности, ничего не зная ни о какой печали, в первый раз увидевшая зал!

«Гоголя нет, – подумала я снова, – только он так воспевал панн-колдуний – мглу очей их из-под стрелок бровей, этот смех, разбивший – в хрусталь горе жизни, все горе всех, все, что было, и все, что будет, заручившись на век и за всех – сумасшедшей прелестью песен, музыки, их обнимающей, мощью счастья, которое не проходит, которым дышит земля… Но что-то и злое тут есть, – продолжаю я бороться с Анной, счастливо вверяться ей (и я уже забываю о рядом со мной сидевшем), – я сейчас, сейчас очнусь и брошусь ему на помощь! – но я должна допонять тут что-то, чтобы ему помочь».

Аплодисменты рушили зал. Анна кланялась.

И пошли концерты за концертами – годы и годы, в каждый приезд Анны в Москву – мы не пропускали ни одного, были случаи, когда подруга ее, тоже Анна, сообщала нам, что будет слушаться новая пластинка вблизи улицы Герцена, и мы шли туда и слушали новые песни Анны, предвосхищая ее приезд. В ее репертуар входило все больше русских песен, романсов. Анна все больше входила в душу русского певчества, все охотнее и увлеченнее пробовала свой голос на русских мелодиях.

Однажды, после того, как я услыхала ее на пластинке в звуках Скарлатти, я сказала моему молодому другу: «Мне не хочется, чтобы Анна ограничивала себя – эстрадой, ей надо менять путь, делаться камерной певицей». И не успел меня удержать от этого верный поклонник Анны, как я, в антракте, ей поверила мою мечту.

Легкое смущение пробежало по ее чертам. Она хотела его скрыть, явно. Покрывая его улыбкой, она ответила мне, нагнув лицо и сильно склонившись (ее рост настолько превосходил мой!): «Когда постарею…»

Ошибка, русская, в ее нерусских устах, сделала еще милее смущение. Кто-то подошел, я не успела сказать то, что просилось в ответ.

Но неожиданна была реакция моего друга!

«Жаль, что вы ей это сказали! Разве вы не замечаете, что она после катастрофы – не может дать целый концерт? Она еще недостаточно окрепла – потому она и возит с собою свой джаз. Чтобы занять публику во время ее передышек…»

«Ах вот оно что! Как жаль! Я сделала ей больно… Вечный эгоизм – не подумать о другом, а говорить то, что тебе хочется…» И все же, думаю, было лучше поздно покаяться, чем…

Весной 1977 года я слегла в больницу с воспалением легкого. Это была хорошая больница, в центре Москвы, и многие друзья, беспокоясь, – мне шел уже 83-й год – меня навещали. Как же я обрадовалась, когда однажды мой молодой друг, тот самый литературовед, что познакомил меня с Анной Герман, часто меня навещавший в положенные для того часы, приехал не один – а с Анной! Странно было мне видеть ее в непривычной обстановке, не нам передавать ей цветы, а из ее рук принимать горшочек земли весенней, с украсившим ее и больничный покой – необычайным, как все, что от нее исходило, – пышным и легким, густым и стройным, зеленеющим воздушным созданием, пустившим в стороны щедро узорчатые ветви, коронованные цветами, причудливыми и грациозными, какого-то несказанного цвета… Это был и терракот, и сгущенная алость, бледневшая от завязи к концу лепестков. Обрадованно вздрогнули мои руки, приняв подарок, слышала тоже непривычные слова приветствия: «Я желаю Вам так же скоро поправиться, как скоро расцвели эти цветы!»

Она улыбалась, и я отвечала ей что-то, но меня охватила тревога, – что дело тут не в цветке, и не в этом подарке – а чем-то рядом, другом! Не теряя и мига общенья с Анной, я жарко анализировала происшедшее – и, должно быть, именно этот жар одолел тайну так тревожившей меня ситуации: в сложных конфигурациях и красках протянутого мне ее руками растения было волшебство сочетания с пением Анны, с неповторимой грацией оттенков ее голоса, с дремучим – пойди-ка, выйди из него! – лесом ее певческих интонаций. Драгоценностью мне предстал Аннин подарок – и как же бережно я его поливала, стремясь не перелить, не недолить нужную здесь влагу – и как долго он жил, после больницы, у меня на окне – и сколько же в нем было бутонов, расцветавших и певших! Как возможностей, рождавшихся в ее голосе…

Прослушав пластинку, где Анна пела Скарлатти, – я запросила сведения о нем. И вот что я получила: музыкант XVII–XVIII веков. Служил при римском дворе польской королевы-изгнанницы Марии Казимиры, для театра которой писал оперы. «Любопытно, – думаю я, – еще тогда столкнулся с Польшей, а теперь польская певица исполняет его музыку…»

Стиль Скарлатти. Читаю дальше: «Мелодика Скарлатти совсем не та, большого дыхания, величаво и покорно льющаяся кантилена, которая свойственная итальянской музыке. Диапазон широк, размашистый и оживленный контур, линии разнообразны, иногда гибки, округлы, текут, когда, рассыпаясь в фигурациях, взбегают или скользят вниз… Любит композитор ритмически острый, ломкий рисунок с короткими, остро выразительными фразами, шаловливыми, вызывающе-дерзкими бросками на широкие интервалы и в удаленные друг от друга крайние регистры». «Вот ему и потребовалась такая исполнительница, как Анна Герман!» – думаю я.

«Ритмическая изобразительность Скарлатти – беспредельна. Сотни изящных вариантов. Он никогда не сковывал ими мелодического движения и не впадает в манерность!».

«Поразительно! Так же, как Анна!..»

«…Фактура… хрупкая вследствие захвата крайних регистров, всегда отделанная с совершенством и изяществом, требует от исполнителей отличной техники, культуры звука, блеска, тонкого вкуса». (В ком он мог встретить все это, как не в Анне? – говорю я себе.) «Когда посреди стремительного allegro в ритме танца какие-нибудь несколько нот вдруг резко и звонко забрасываются в светлый верхний регистр – «поднебесье» инструмента, – они звучат ликующе или реют, как птицы над широким солнечным ландшафтом… Стихия эмоций живет и трепещет в них». («Не все ли это можно отнести к манере петь – Анны? Вот они и встретились в музыке почти через 300 лет…»)

Вновь приехала в Москву Анна Герман! А я – это редко бывало – болею. Мне не пришлось пойти. А она пела веселые польские песенки – не услышу – должно быть мои польские гены? – так люблю звук неведомого мне языка! Пропущу разлив ее голоса.

Как жаль!..

Я ждала нашего с Анной друга – он-то уже не пропустит ее выступления!.. И он пришел, сразу после концерта. Но он мне показался новым, каким-то отчужденным. Не рассказывал – точно не было что рассказать о пении на ее родном языке! Помолчал, походил по комнате и, остановясь передо мной: «Анна – замужем. Она меня познакомила с мужем».

«Замужем? – отчего-то замерло сердце. – ну, расскажите, какой он?..»

«Большой, полный. Его зовут Збышек. Он был давно поклонник ее пения. Он сделал ей предложение, когда она лежала в гипсе. Было неизвестно, выживет ли, или, может быть, будет калекой».

Больше он ничего не сказал. И я не спросила. В его тоне глубокого уважения к этому человеку я почувствовал, что ему тяжело.

На следующий концерт мы пошли вместе.

«Я слыхал, – сказал спутник, – что кто-то из ее начальства ей сказал, что она слишком скромно ведет себя с публикой, что это не подходит эстрадной певице».

Мы посетовали на эту весть и всматривались в Анну.

…Да, видимо, так: что-то чужое вкралось в ее движения, нам было тяжело смотреть. Она протягивала к залу руки, повертываясь, демонстрируя россыпь белокурых волос… Но голос был тот же – ее, ни на чей не похожий.

Затем она долго не приезжала в Москву.

Года через полтора, в ответ на посланную ей мою книгу «Воспоминания», я получила от Анны письмо. Поблагодарив, она сообщала, что у нее родился сын. «Он большой, тяжелый. Я очень устала носить его на руках. Не могу во всей Варшаве найти няню», – писала она.

Маленького Збышека я увидела много позже, на фотографиях. На первой Анна держит его, прижав, столбиком, и счастливо, самозабвенно смеется, а малыш, столбиком, спит. Воплощение безмятежного сна. На второй фотографии – плотный, лет трех, на мать не похожий, он держит мандолину и улыбается.

И снова в Москве концерт.

Первое, что заново поражает, – рост. Выше всех чуть ли не на голову! Платье до полу. Русалочьи волосы. И при росте таком – сама душа Женственности! В каждом движенье! В неуловимом опускании головы, действующем, как начало улыбки. Тенью за ней – тайна ее катастрофы. Тайна ее возрожденья. (Страх за нее. Страх будущего…) И вот она слегка развела руками – и вот она начинает петь…

И, пересекая эту победу над всем бывшим, – с первых же звуков, длинных, низких, почти альтовых до сопрано – ее, казалось бы, – веселая? песнь получает странное подкрепление – печалью, задумчивостью над тут же рядом звучавшим весельем – она голосом пишет по воздуху как бы двойным пером по бумаге – голос и его тень – миг! Сейчас погаснет! И я вдруг вспоминаю одного из моих друзей – возразившего мне, что в прощальной песенке она поет саму Душу Прощанья. «Как раз обратное! – сказал он. – Никогда до конца не отдает она свой голос – ни Грусти, ни Радости – что-то матовое, ее, особенное – именно не до конца себя предает теме…» Она владеет каким-то подъемом ее: «С птичьего полета?» – я тогда спросила, но согласия с этим не получила, собеседник ушел от моей готовности принять его мысль – и я не пошла за этим. «Пусть так!..»

И вот ее знаменитая песня «Надежда», staccato, сияющими каплями по началу мелодии, призвук заунывности, крепнущий, перерастающий в тему радости. И кажется, что ты эту мелодию слышал давно, всегда, с детства, где-то она звучала в соседней комнате рядом с той, где ты засыпал – где родился? Тема продолжала парить. И снова staccato и снова протяжный задумывающийся звук в Первозданность – и светлая попытка преодолеть, выскользнуть, – и она вновь стоит перед нами, Душа звуков – и по чьему-то приказу (она бы сама не стала) тянет руки в завороженный зал…

А зал кричит «Би-и-с-с» оглушительно, криком руша теплоту и тишину ее певческих строк, но она соглашается, волшебно стихает зал – и над мигом начавшейся тишины – вновь уже тянутся светлые заклинания Надежды – звуками, качающими, колыбельными, греющими, наполняющей нас отвагой предчувствия… И вдруг закружила нас Анна, победно, в дионисийской пляске, в летящей – да куда же мы летим в этой, с горы сорвавшейся, опьяненной жизнью мелодии? Но голос Анны летит плавно, уступами, грациозно поворачивая легкую связующую ноту, и рядом, как всегда у нее, светится неуловимое сопровождение, как сказал возразивший мне друг, – призрак печали в надежде, призрак надежды в печали? Как трудно разобраться в этом потоке звуков – в первичных вязях поэта и музыканта, в своеобразии «подачи» певца!.. – когда тебя уносит с собой этот голос… «Где границы прав исполнителя?» – думаю я, и уже не помню своего ответа, потому что, отделенная ее поклоном и минутой дыхания, – звучит уже другая песнь, наново нас заливая иным ритмом, иным цветом звучания, – и бубен, ударами, отчеканивает новую игру ритмов – а голос неистовствует в спешке погони, озорством юности, счастья, догоняя беспамятство звуков, и вьется, смеется, берет в плен – «мой бубен, мой бубен, мой бубен». И внезапно длинный, медленный, отчаянием захлебнувшийся крик – «Мой бу-у-у-бен-н…»

Задумчиво склонена каштановая голова моего соседа и спутника, покорно внимая чуду, тайне звуков, – о чем он думает в этой смене песен, – о том ли, что так же сменяется в жизни путь человека, годы юности, зрелости, – или о ней он думает, о судьбе певицы, так сродненной с тайной музыки, с трагической радостью композитора, из хаоса звуков вызвавшего гармонию этой мелодии, этого часа певца? Опущены веки его над каре-золотыми глазами – сейчас он подымет их, и глаза улыбнутся, и им отзовутся губы, счастливо…

Уже откланивается Анна, смолкла, но звучит вся она, черты – и улыбка, движенье, и шаг ее, ее платье, и светлый поток волос…

«Гори, гори, моя звезда». Этот романс почти эпоха в моей зрелости. Его пела певица-друг в струе мощной романтики у рояля над морем в неумирающем Коктебеле, по моей просьбе – чередуя с другой звездой – Анненского (ей неведомой, мною ей лет 20 назад напетой, ею подобранной и в нас вселившейся), Анна поет его, еле касаясь. Это – воспоминание, прощание, налетевшее, пролетающее! Где слова – описать ее, этот сверху вниз наклонившийся звук – словно кто-то берет, нажав, струну гитары, скользит ею glissando по грифу этого печального, гулкого, в наш век испорченного модой, таинственного инструмента – ее голос скользит и сдержанно, и прихотливо, по грифу печали, и задерживается внизу, на повороте молчания – и, перед тишиной, медлит, еле уловимо кружась над pianissimo.

В зале совершенная тишина…

Песнь, следующая, завлекает ее в игривый, ей не свойственный шепот – но она и в него рождается, разменяв себя на шутливость, на шутки, на смех, и уже закупалась она в смешках жалости, в новизне неожиданностей, в неожиданности веселья!..

Как коротки польские песенки! Слова – звук слов – на мой слух – заглушены музыкой, но их щебет птичкой перепорхнул в голос Анны – это же ее родной, ее детства язык! Которым она укачивает маленького Збышека, в этот звук сын рождается все шире, звучнее, слухом своим – каждый день… Стараясь войти в язык, не понимая, закруживаясь в его круженье, радуясь птичьим вскрикам иноземного веселья, – в нем жила наша с Мариной бабушка до 28-го года ее, – прерванной смертью, весны – в первые дни жизни нашей матери. И мать наша не узнала родного – наполовину – родного своего языка. Зная столько языков других стран, она не спела – ни под рояль, ни наклоняясь над гитарой – ни одной польской песни… Вот их поет одну за другой Анна, и я всею мощью воображенья, всею страстью так и не воплотившейся мечты изучить польский – впитываю прелестные, таинственные своей непонятностью тайны чужой – моей же – страны, отраженье ее сказок, легенд, традиций, ее истории – все это живет сейчас и протянуто нам – а мы не умеем взять. Не оттого ли Анна учит наши русские романсы, русские песни – старинную «Гори, гори, моя звезда» – и мы еще сегодня услышим знакомое с детства тарусское «Из-за острова на стрежень»…ей, может быть, также захочется до конца проникнуть в русскую музыку (но ей легче, она хорошо говорит по-русски), как мне – сколько раз начинала, но жизнь отрывала, – учить польский язык!

Я кончаю мои воспоминанья о покинувшей нас Анне Герман. Птицей в польском золотистом оперении влетела она в русскую музыку – и недолго погостила у нас!

А на другой день я получила от друга-поляка перевод текста пластинки, читаю:

...

> Анна Герман «Так это май», музыка Анны Герман, слова – Ежи Фицовский.

> 1. Самый шальной из шалых. 2. Возвращающиеся вальсики. 3. Без тебя нет меня. 4. Такая малая птичка. 5. Рождественская песенка. 6. Мой оловянный генерал. 7. Что дает дождь. 8. Дай мне радугу на воскресенье. 9. О-ле-ле-ей. 10. Мы живем в красочных снах. 11. Роковая девчонка. 12. Мой дядя разводит моль. 13. Так это май.

«Интересно… Совсем все иначе, чем наше», – говорю я себе.

Так это май? Да, это, конечно, май! Нам захотелось еще раз вздохнуть песенкой «Без тебя нет меня», помечтать в «Новогодней песенке», раскрыть над головой зонт, заштопанный весенним дождем, пособирать круги с воды на серебряные браслеты, поискать самого шального и проведать дядю, разводящего моль, или оловянного генерала, которому не надо отдавать честь…

«И юмор другой, чем наш…» – думаю я.

А если встретим по дороге старомодные вальсики, то затем, чтобы наша улыбка встретилась с юной улыбкой бабушки, всматривающейся в нас со старой фотографии, и чтобы пригласить ее на танец. Ее тоже!

«И не наше изящество, совсем иное…»

Май стиснул в горсти вчерашние печали, май – сорванный, как букет сирени!

«Хорош образ»… – любуюсь я.

Май – настоящий автор, мы писали под его диктовку. Удалось ли нам это? Это покажут песни. Приглашаем! Если будет вам хоть немножко более по-майски, чем было без наших песенок, – поставьте нам улыбку с плюсом!

В последние годы я больше не слышала о концертах Анны Герман. Но от того друга и спутника моего, с которым я слушала ее пение, я услышала! Анна болеет… Это упоминают в польских газетах – но, поболев, полежав в больнице, она вновь появляется, там, на концертах.

По болезни ли – или потому, что растет сынок и трудно летать на гастроли с ребенком, – но давно уже смолк ее голос в наших концертных залах…

Жизнь идет. И приносит весть: Анна Герман больна – неизлечимо. Эта страшная весть – протянутая в прошлое рука, указывает тот день в Италии, когда она и шофер, ночью, на большой скорости потерпели аварию. Об Анне мы знали, что жизнь победила смерть, мы приветствовали ее торжественно, потрясенно. Она радовалась жизни, она снова пела и пела, и мы слушали ее, слушали, никогда бы не перестали. Но пришел ее час.

В мои руки передана драгоценная россыпь фотографий Анны Герман. Вот первая фотография. Наклонено в шаловливой ужимке, в шаловливой улыбке лицо – личико! Сколько лет ей тут? Угадай-ка! Четырнадцать? Двадцать четыре? Если и 24, то ее 14 кроются здесь, скрылись годы назад, и кроются, и смеются, а годы мимо летят, юность бессмертна на земле, как вечность – над жизнью, юность – этот следующий за детством шаг, еще ничего не поняв, кроме счастья жить, – как тот жаворонок! Узкое ее личико, радующееся вашему взгляду, в него опустив свой…

А вот – позже – прибавилось лет – уже не личико, а лицо, и в красоте его черт, в завороженной гармонии глаз и губ, чуть, только чуть начинающих улыбаться – и замерших, потому что столько печали на свете, что это познание невозможно снести, и она этим делится с нами, она просит помощи, просит участия, – с ним, может быть, можно вынести жизнь?.. Это вопрос неявный, только начавшийся, завлекает неосознанно, в свою тень, в эту мглу спокойно и кротко, и тон властно раскрытых глаз, в них нет цвета – потому что все цвета в них рождали вопрос и в них же, не легши в слова, зазвучал ответ – всею собою она спрашивает и отвечает, веки чуть-чуть начали опускаться на горькую мглу задумчивости, дыханием тронув ноздри, опустились на встречную тишину сомкнутых, тихо, губ, вопрошающих, зовущих, поверяющих и отпугивающих – сомнением… Какая мука в лице! Его обвили волосы, густотой прихотливо легких волн света, света и тени, и целый мир будто влажных, легких и сухих волн – и уже невозможно стерпеть это горестное великолепие, вы уже отданы ей – навсегда…

Это моя любимая фотография Анны. Какой высокий лоб у нее…

И вот третья: тут все просто: Анна стоит во весь рост своего стройного тела, в до полу ее обнявшем шелку. В опущенной руке букет – и смеется, безмятежно радуясь славе. Радуется, делится радостью, благодарит и дарит…

– А вот это, – и подруга помедлила, – это последняя карточка. Тут она – знает, что будет с нею…

Гляжу – первая фотография – и последняя – где Анна не встанет. Села.

С надеждой – кончено. Она нам ее не споет. Она смотрит на нас прямо. Левая рука оперлась на ручку соломенного кресла, согнув кисть, пальцами касаясь, встречно, пальцев правой руки.

Полная мгла взгляда.

Будущего нет. Смерть подошла и ждет своего часа. В этом ее промедлении мука души и тела. Кто ей сейчас друг…

Я гляжу в ее взгляд, в который нельзя наглядеться, – и мне, как и ей, в безнадежности этой начинает прорываться надежда – на что-то. Как сказала, почти умирая, моя сестра Лера: «Я начинаю понимать: не может все так кончиться…» Умудренность предсмертья начинает проникать в немыслимость смерти и, ее телесно предчувствуя, принимая, духом ее отвергает. Отплывает в неведомость, с ней сродняется. Остановив свой взгляд на наших взглядах, перерастя нас, себя, все, она смотрит поверх. В то, что будет: будущему не быть – невозможно. Анна смотрит будущему – в глаза…

Это моя любимая фотография…

И вот, после всего, у меня в руках пластинка Скарлатти в исполнении Анны Герман с надписью: «Дорогой Анастасии Ивановне с любовью – Анна».

## Архимандрит Виктор (Мамонтов). Горит, горит ее звезда

> Когда-то ведь придет пора,

> К далеким звездам мы проложим версты…

> И может, скоро наш корабль

> Умчится к звездам…

> Быть может, пролетят года,

> Найдем другую жизнь мы во Вселенной

> Земным и счастью и печалям навсегда

> Найдем замену…

> Игорь Кохановский. «Баллада о небе и земле»

Эта статья написана архимандритом Виктором (Мамонтовым), который в 70-е годы поддерживал с Анной Герман дружеские отношения. Приоткрывая завесу духовной жизни великой певицы, отец Виктор открывает для читателя очень важную информацию – о духовности в творчестве и в жизни Анны. Эти воспоминания были написаны для православного журнала «Встреча» и позже опубликованы в авторской книге отца Виктора «Господь – Пастырь мой».

1972 год. Моя знакомая Анна Николаевна Качалина, музыкальный редактор студии «Мелодия», сообщает мне неожиданную новость: в Москву после длительного перерыва приезжает на гастроли знаменитая польская певица Анна Герман, уже известная русским слушателям по ее первому выступлению в России в 1964 году.

Это была большая радость для всех. После автомобильной катастрофы в Италии и нелегкой борьбы с болезнью, любимая всеми певица возвращалась к жизни и на сцену.

Зал Театра эстрады на набережной Москвы-реки переполнен. Слушатели с нетерпением ждут появления Анны. Всех волнует одно: сможет ли она после длительной болезни петь как раньше?

В зале гаснет свет. Луч прожектора высвечивает лицо анны. И из тишины поплыли звуки «Аве Марии».

Последний протяжный, как бесконечность, звук. В зале благоговейная тишина. Аплодисментов нет. Только потом они послышались как легкий шелест.

После минутной темноты вспыхивает свет, и Анна в алом, как огонь, платье – уже на сцене. Взрыв аплодисментов выразил радость и любовь зрителей. Она запела свою знаменитую песню «Танцующие эвридики», которая принесла ей всемирную славу.

Каждая песня, исполненная Анной, глубоко трогала сердце, потому что она умела петь не залу, а лично для каждого человека.

По окончании концерта Анна Николаевна Качалина познакомила меня с Анной Герман, стройной, очень высокой, с красивыми длинными светлыми волосами. Запомнилось, что на голове у нее была кепочка в клетку.

Ее светлая улыбка и теплые слова приветствия означали: я принимаю тебя и радуюсь нашей встрече.

– Пани Анна, – сказал я, – проницательный слушатель понял Ваше «Аве Мария» как благодарность Богу за спасение, потому что после катастрофы в Италии надежды, что вы останетесь жить, было очень мало.

В последующие годы Анна много раз приезжала на гастроли в Россию. Была возможность ее видеть и слышать, присутствовать на записи ее песен в бывшей «кирхе» в Вознесенском переулке, близ Консерватории. Там располагалась студия грамзаписи «Мелодия».

Особенно запомнилась запись песни «Эхо любви» к фильму «Судьба».

«Оркестр заиграл первые аккорды, – вспоминает Анна Николаевна, – чуть позже вступила Анна. Когда зазвучал ее голос, в аппаратной все заплакали. Это был первый репетиционный дубль. Повторной записи не потребовалось. В таком виде эта песня и вошла в фильм. Это было чудо! Музыканты, дирижер и певица словно слились в одно целое. Повторить такое было уже невозможно. В нее была вложена вся душа».

Когда Анна по окончании записи, очень радостная, вошла в аппаратную, все бросились поздравлять ее с таким успехом, целовали и благодарили ее. Особенно тепло приветствовал ее режиссер фильма Евгений Матвеев. Он изначально был уверен, что эту песню должна петь только Анна Герман.

С предвкушением радости услышать необычайное, пошла однажды со мной на концерт Анны Герман Анастасия Ивановна Цветаева. По моим рассказам она уже познакомилась с Анной. Но не слышала еще ее голос.

И вот произошла ее первая встреча с той, которую она приняла всем сердцем, всей душой.

…Выступления Анны Герман в России продолжались. В ее репертуаре стало появляться больше русских песен и романсов. Многие композиторы, оценившие ее уникальные вокальные возможности, писали песни для нее. Исполнялось благое желание Анастасии Ивановны, которая хотела, чтобы Анна не ограничивала себя эстрадой, а становилась бы камерной певицей.

Однажды после концерта в Лужниках в короткой беседе с Анной Герман Анастасия Ивановна поведала ей свою мечту, попросила ее петь романсы. Анна шутливо ответила: «Когда постарею».

Анна пела романс «Гори, гори, моя звезда», лермонтовское «Выхожу один я на дорогу…», спела из шаляпинского репертуара песню «Из-за острова на стрежень».

Звезда для Анны – это не она сама, хотя ее и называли звездой мировой эстрады. И в 2003 году перед концертным залом «Россия» на Площади Звезд была заложена звезда в ее честь. На это торжество была приглашена вся семья Анны Герман: муж, сын и мать. При жизни Анны астрономы одну из вновь открытых звезд назвали «Анна Герман». Она знала об этом.

Но Анна всю жизнь тянулась к другой звезде, Той, ради которой волхвы отправились в свое далекое путешествие в Вифлеем.

В голосе Анны было некое томление. Это – томление по Богу, и оно разрешилось встречей с Ним в конце ее земной жизни.

На свой последний концерт в Москву в 1980 году она приехала уже больная. Опухла нога.

Мы с сестрой Раисой встретили ее у гостиницы «Россия» перед поездкой на концерт. Как легко, словно белая птица, выпорхнула и села в машину болгарская певица Лили Иванова, и с каким трудом, прихрамывая, шла к этой же машине Анна.

На концерте в Лужниках перед ее выходом на сцену гасили свет. В полутьме она проходила между стульями музыкантов на свое место. Загорался свет. Анна начинала петь. В ее пении была такая сила жизни, что зритель и не подозревал, какие страдания ей приходится переносить.

По окончании пения свет гас, и Анна незаметно уходила за кулисы.

Анна была неизлечимо больна. Я стал получать из Варшавы от ее матери Ирмы грустные письма. «Как тяжело видеть страдание своего ребенка, – писала она, – если бы можно было все взять на себя».

Но так уж определено. Каждый человек несет свой крест и испивает свою чашу страданий. Страдание, если человек его принимает, не ропщет, проходит через него, завершается Радостью, Радостью неземной.

Каждому человеку очень важно когда-нибудь оказаться, как Матерь Божия, у Креста. Там некуда уйти. Божия Матерь не мечется, не суетится. Так и человек, испивая чашу страданий до дна, наполняется неземным светом.

Дочь одной умершей женщины поведала мне, что незадолго до смерти мать призналась ей: «Ты меня поймешь: откровенно говоря, я не хотела бы выздороветь, я боюсь потерять то, что Господь открыл мне во время болезни».

Небо открылось Анне. Она лично встретилась с Богом в глубине своего страдания на одре болезни. Рак съедал ее тело, оно уже отказывалось жить, а дух ликовал. Все ее мысли были заняты Богом. Все житейское отступило перед вечностью.

Анна принимает Святое Крещение 23 мая 1982 года. На следующий день она пишет Анне Качалиной: «Дорогая моя Аничка, я уже несколько раз должна была ехать (плыть) на тот берег, но этот скряга Харон без денег не хочет везти в своей лодке… в подземное царство Хадес. А откуда я ему возьму эту денюшку… когда я не работаю?! И еще долго пролентяйничаю… Хочу тебе сказать самое важное. Вчера я приняла Крещение – это вера моей бабушки, и я очень счастлива. Как мне хотелось бы посидеть рядом с тобой и все рассказать!! Вите скажи – я никому больше не могу писать – сил нет. Ты уж скажи кому надо сама… За окном чудесная весна, у нас сирень есть, но я уже очень давно лежу в больницах и теперь дома уже месяц – не встаю пока совсем. Но все это теперь неважно стало. Все будет… Твоя Аня».

Последняя песнь Анны – молитва. Когда ей было физически очень тяжело, она садилась за рояль и пела псалмы и молитвы, мелодии к которым рождались в ее душе. Она пела «Отче наш», псалом 23-й «Господь – Пастырь мой» и «Гимн о любви» из Первого послания к коринфянам апостола Павла: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1 Кор 13:4–7).

Недавно я получил от мужа Анны из Варшавы уникальную запись этих песнопений. «В них слышно больше, чем во всем ее творчестве», – пишет Збигнев.

Слушая последнее пение Анны, ощущаешь, как сказала Анастасия Ивановна Цветаева в одном из своих стихотворений, жажду ее души напиться бессмертия живой воды, а потом «из мрака тела – в дух, где тихо и светло».

Друг, посетивший Анну за два дня до ее смерти, свидетельствовал: «Я увидел человека очень больного, терпящего, но полного спокойствия и надежды. С такой Анной мы и простились».

Настал час души Анны. Это было 25 августа 1982 года в одном из госпиталей Варшавы.

Анну похоронили на старинном варшавском кладбище костела евангелистов-реформаторов, находящемся на улице Житня, где лежит и ее любимая бабушка, Анна Фризен (на это же кладбище похоронена и мама Анны Герман. – Ред.).

Мне не удалось быть не ее погребении. Но спустя много лет на пути домой из Парижа была длительная остановка в аэропорту Варшавы, и я смог посетить ее могилу. На кладбище мне встретился его смотритель – Янек. Он живет в доме при кладбище с семьей. Сказал, что сам рыл могилу для Анны. Проводил меня к ней. На плите из серого полированного камня надпись: «Анна Герман-Тухольска 1936–1982», и внизу нотная строка – последняя песнь Анны: 23-й псалом Давида, его первая строка – «Господь – Пастырь мой».

Я положил на плиту маленький образ Владимирской иконы Божией Матери и попросил Янека поставить негасимую свечу.

Одну из своих концертных программ в конце 70-х годов она назвала «Песни о любви». Анна любила людей, и они платили ей взаимностью. Страдания, которые она перенесла, еще более углубили ее как личность: ведь чем глубже копаешь колодец, тем чище вода.

После каждого своего концерта она отыскивала работников сцены, пожарников, осветителей и дарила им все, что ей подарили: цветы, конфеты, сувениры. Такая у нее была душевная потребность.

Помню, как перед ее концертом в саду «Эрмитаж» буфетчица, оставив ждать длинную очередь, понесла Анне в артистическую комнату стакан хорошо заваренного чая с лимоном и бутерброд с черной икрой.

Во время гастролей весной 1977 года, узнав о болезни Анастасии Ивановны Цветаевой, Анна нашла время навестить больную. Из-за отсутствия мест в палате Анастасия Ивановна лежала в коридоре. Радостно было смотреть, как тепло общались они друг с другом, словно любящие мать и дочь. Анна подарила ей фиалку в горшочке, сказав: «Я желаю Вам так скоро поправиться, как скоро расцвели эти цветы».

Еще в 1974 году Анна получила подарок от Анастасии Ивановны – ее «Воспоминания». Она прочитала книгу и все время к ней возвращалась, особенно в сказочный мир детства, где она и себя нашла, несмотря на то, что детство ее было очень трудное.

«Просто чудо, – писала мне Анна в январе 1975 года, – теперь уже почти никто так не пишет». «Когда ты опять встретишься с Анастасией Ивановной, – писала Анна в ноябре 1975 года, – передай ей самый горячий привет от меня. Я, конечно, сама напишу – чуть позже. Я счастлива, что Анастасии Ивановне приятно иногда послушать «моего» Скарлатти. И я также счастлива, что она нашла время и захотела прийти на наш концерт. Таких людей мало».

В 2003 году у меня и у всех прихожан нашего храма была большая радость: позвонил из Варшавы сын Анны Герман, тоже, как ее муж, Збигнев, по-домашнему Збышек, и попросил моего благословения на приезд в Латвию, в Карсаву.

Я ему сказал о моем знакомстве с ним, когда он был еще во чреве матери. В очередной приезд на гастроли в Москву в лифте гостиницы «Россия» Анна поделилась своей новостью – ждет ребенка. Я сказал, что это большая радость не только для нее, но и для всех. Дети – это дар Божий. Знала ли Анна, что ее имя в переводе с еврейского означает «благодать»?

Эта благодать снизошла на нее. Збышек появился на свет 27 ноября 1975 года.

И вот мы встретились с ним через 28 лет. Он приехал к нам вместе с Анной Николаевной Качалиной, которая для него, по его словам, как родная.

«Он хороший мальчик, – писала мне мать Анны, – не курит, не пьет, не шляется, многое умеет в технике».

Я узнал, что он любит историю, паровозы. Недавно поступил в Варшавский католический институт кардинала Стефана Вышинского, на теологический факультет. Увидев у меня переизданную Острожскую Библию, очень заинтересовался ею, попросил почитать. Он получил ее в подарок.

Мы устроили в очень красивом месте вблизи храма вечер памяти Анны Герман, на который собралось много людей, местных и приезжих – из Москвы, из Санкт-Петербурга. Слушая пение Анны, все ощущали реальное ее присутствие среди нас, был молитвенный дух, ибо невозможно, слушая в ее исполнении «Аве, Мария», не быть в этот момент с Богом.

Возвратившись домой, Збышек прислал теплое благодарственное мудрое письмо. Он, по слову моей сестры, благородно воспитан.

В конце письма была приписка отца: «Дорогой отец Виктор, дорогой Витя (извините, но так мы с Аней тебя звали). Я очень, очень рад, что Збышек в конце концов смог познакомиться с тобой.

Для него это было большое переживание. Мы живем тут как нам удается. С нами живет мама Ани (93 года), которая крестилась теперь в церкви адвентистов. Я напишу более длинное письмо обо всем.

Теперь сердечное поздравление и благословение Господа. Твой Збышек Тухольский. Варшава 24.09.03».

Самым радостным в письме Збышеков для меня было сообщение о крещении матери Анны – Ирмы Мартенс-Бернер.

После смерти Анны она часто писала мне; в письмах было много грусти и даже отчаяния: «Нет веры, нет счастья, нет жизни, нет сил». И в то же время вопреки этому в ней теплилась надежда: «Но надо надеяться на лучшее, на мир».

И вот, наконец, лучшее свершилось – Ирма встретилась с Богом, к Которому шла почти век своей жизни.

Ее скорбь – о внуке Збышеке. В одном из писем пани Ирма писала: «Он стоит на похоронах Ани на кладбище тихо возле отца. Много людей. Он не понимает, что его судьба решается: не будет такого материнского тепла и заботы. Я сегодня болею, когда смотрю на Збыся – без материнской любви остался».

В мире есть Любовь, которая превосходит и материнскую, и отцовскую, – Любовь Бога-Отца. Мы все творим молитву «Отче наш» независимо от возраста, то есть перед лицом Божьим мы все дети Его, и Он нас всегда любит. Збышек уже познал эту Любовь, поэтому он мирен. Эту Любовь познала его мать – Анна Герман. Она шла к ней всю свою жизнь.

Анны Герман давно с нами нет. Но мы часто слышим ее голос в эфире.

В этом большая потребность у людей. В современном мире, страдающем от разлияния зла и пошлости, ее голос творит чудо. Когда он звучит, все преображается, происходит что-то необычное и таинственное. Душа человеческая, по природе своей бессмертная и имеющая неистребимое желание жить всегда, улавливает совершенно другие звуки, звуки вечной жизни и Любви и становится чище и светлее.

## Анна Герман. Краткая биография

> Вот и все – последняя встреча,

> Вот и все – деревья как свечи,

> Догорит их листва и утихнет их дрожь,

> И огонь золотой не вернешь, не вернешь…

> Если веры нет, то любовь сгорит,

> И лишь горький дым проплывет…

> Скоро первый снег

> Твой последний след

> Заметет, заметет…

> Вот и все – последняя песня,

> Вот и все – не быть уж нам вместе,

> Шли дожди, падал град,

> И настал срок, настал —

> Соловьиный наш сад запылал, запылал…

> Виктор Крутецкий. «Последняя встреча»

Родилась Анна-Виктория Герман 14 февраля 1936 года в городе Ургенче Узбекской ССР. Ее родители – Ойген Герман и Ирма Мартенс волею судеб оказались в этом среднеазиатском городке, где и появился на свет будущий «белый ангел польской песни». В 1937 году отца Анны арестовали по ложному доносу и в 1938 году расстреляли. В 1943 году Анна Герман поступила в первый класс в поселке Орловка (Киргизия). В период 1944–1946 гг. Анна с мамой и бабушкой жила в Джамбуле, где училась в школе имени Н.А. Некрасова. В 1946-м состоялся переезд семьи в Польшу, где сначала пришлось обосноваться в городке Шечин, а позже перебраться в Новую Руду, откуда в 1949 году уже переехали в старинный город Вроцлав.

1952–1955 гг. – время обучения Анны Герман в Восьмом общеобразовательном лицее имени Болеслава Кривоустого во Вроцлаве. В период 1955–1961 гг. – она учится на геологическом факультете Вроцлавского университета. Еще студенткой Анна Герман сотрудничала с вроцлавским студенческим театром «Каламбур», ставшим ее первой сценической площадкой. Слава о необыкновенном голосе Анны разносилась стремительно, и уже 9 мая 1960 года Анну впервые пригласили сниматься на вроцлавском телевидении. В начале 60-х Анна Герман сотрудничала с вроцлавской, жешувской, ольштынской эстрадой, принимала участие в популярной польской программе «Вечера у микрофона», где исполняла польские и зарубежные шлягеры на польском, итальянском, испанском, английском языках.

27 марта 1962 г. В Варшаве Анна Герман сдала государственный экзамен перед квалификационной комиссией для артистов эстрады. После чего получила возможность частных занятий вокалом у профессора Прошовской, которую высоко ценили профессионалы в музыкальной сфере. Вскоре Анна по стипендии Министерства Культуры и Искусства Польши была направлена на стажировку в Рим, где должна была совершенствовать свой исполнительский дар. Визит в Рим Анна подробно описывает в книге «Вернись в Сорренто?..»

1963 г. – Анна Герман приняла участие в Международном фестивале песни в Сопоте, где получила вторую премию за исполнение песни «Крик белых чаек» (Х.Клейн – Б.Брок)

1964 г. – участие во втором фестивале польской песни в Ополе и вторая награда в категории актерско-литературной песни за исполнение песни «Танцующие эвридики» (К.Гертнер – А.Войчеховски, Е.Жеминецка). В этом же году – участие в Международном фестивале песни в Сопоте и – первая премия за исполнение «Танцующих эвридик» в день польской песни и третья премия в международный день. Успех в Сопоте был феноменальным, транслировался конкурс во многих странах бывшего соцлагеря, но именно в СССР Анну Герман запомнили сразу и навсегда. Уже осенью певица приехала в Москву, где на Всесоюзной студии грамзаписи «Мелодия», по приглашению музыкального редактора Анны Николаевны Качалиной, записала свою первую в жизни пластинку – миньон с четырьмя песнями на польском и итальянском языках.

1965 год был очень насыщенным – гастроли в Великобритании, во Франции (выступление в легендарной «Олимпии»), в СССР (гастроли с ансамблем п/у Вадима Гамалии)… В Польше Анна приняла участие в третьем фестивале песни в Ополе, где получила первую премию за исполнение песни «Зацвету розой» (К.Гертнер – Е.Миллер), а также вновь приняла участие в Международном фестивале песни в Сопоте, где исполнила две песни – «Зацвету розой» и «Спасибо тебе, мое сердце» (Т.Моракис – Е.Юрандот). В Бельгии на фестивале в Остенде за песню «Зацвету розой» она получила «Бронзовый парус» (третье место конкурса). В этом же году вышли две долгоиграющие пластинки: в Польше – «Танцующие эвридики» на фирме «Польские награння», в СССР – «Поет Анна Герман» на фирме «Мелодия».

1966 г. – гастроли в Западной Германии, в США (18 концертов в Нью-Йорке, Филадельфии, Кливленде, Детройте, Торонто, Буфалло, Чикаго), участие в фестивале «Золотой ключ» в Братиславе, съемки на телевидении в Висбадене, награда «Мраморный диск» на международной ярмарке грампластинок в Каннах. Кроме того, вновь участвовала в фестивале в Сопоте, а осенью в Варшаве спела в Народной филармонии арии из оперы Доменико Скарлатти «Тетида на острове Скирос» с ансамблем «Con moto ma cantabile». Сыграла одну из ролей в музыкальном фильме «Морские приключения» (реж. З. Дыбовска-Александрович), где исполнила песню «Возвращающиеся слова» (М.Сарт).

Осенью того же года Анна Герман подписала трехлетний контракт с итальянской звукозаписывающей фирмой «Company Discografica Italiana» и прилетела в Милан. События пребывания Анны Герман в Италии подробно описаны в ее автобиографической книге «Вернись в Сорренто?…».

1967 г. – участие в 18-м фестивале песни в Сан-Ремо, где Анна исполнила песню «Молодые» (Ф.Бонгусто), участие в 15-м фестивале Неаполитанской песни, запись итальянской долгоиграющей пластинки, награда «Оскар зрительских симпатий» в Виареджо. В свободное время певица успела вернуться в Польшу и записать свой второй польский долгоиграющий гигант, который впоследствии издала фирма «Польские награння».

27 августа 1967 г. – после концерта в городе Форли (Италия) Анна Герман попала в страшную автокатастрофу на скоростной автотрассе недалеко от города Болонья. Два месяца провела она в итальянских больницах и, закованная в гипс от шеи до пят, «вернулась» в Польшу.

1968 г. – год реабилитации Анны Герман в польской клинике Констанчин. В этот год Анна начала сочинять песни на стихи своей знакомой поэтессы Алины Новак, а также приступила к работе над книгой воспоминаний «Вернись в Сорренто?…»

1969 г. – Анна сочиняет музыку к циклу песен «Освенцимская оратория» на стихи Алины Новак. В конце года выступает в польской телевизионной программе «Телеэхо» с песней «Крылатый конь» (А. Скорупка – А.Новак)

1970 г. – год «возвращения Эвридики»: первое после реабилитационного периода выступление в зале конгрессов во Дворце науки и культуры в Варшаве на концерте «Тебе, Варшава!», где исполняет песню «Быть может» (А.Герман – С.Р.Добровольский); публикация книги «Вернись в Сорренто?…» в издательстве «Искра» (Варшава), вручение титула, по признанию слушателей польского радио, «Самой популярной варшавянки 1970 года»; запись авторской долгоиграющей пластинки «Человеческая судьба», участие в восьмом фестивале польской песни в Ополе.

Польское телевидение, на волне успеха и популярности Анны Герман, снимает два фильма: «Возвращение Эвридики» (реж. Мариуш Вальтер) и музыкальный – «Счастливые острова» (реж. Ян Лацковский). Тогда же режиссер Анджей Вайда задействует Анну Герман в съемках своей картины «Пейзаж после битвы». Анне достается небольшой эпизод с Даниэлем Ольбрыхским.

1971 г. – участие в фестивале польской песни в Ополе с песней «Четыре карты» (А.Герман – Е.Фицовский), издание нот с авторскими песнями Анны Герман в Варшаве, участие в акции на сбор средств по ремонту Королевского Замка в Варшаве, съемки на польском телевидении, участие в торжественном открытии самого большого спорткомплекса Польши SPODEK в городе Катовице.

1972 г. – возобновление гастролей в СССР (Москва, Ростов-на-Дону, Новосибирск, Иркутск, Новокузнецк, Ленинград и др.), вручение в Варшаве «Золотого диска» за авторскую пластинку «Человеческая судьба», сольные концерты в Варшаве в Большом театре и в Зале конгрессов, выход четвертой долгоиграющей пластинки «Ветер живет в диких тополях» и практически следом – долгоиграющей пластинки «Тетида на острове Скирос» с ариями из оперы Доменико Скарлатти. В Зеленой Гуре – участие в фестивале советской песни, также участие в фестивалях в Ополе, Колобжеге. В Москве на Центральном телевидении для «Голубого огонька» Анна спела песню «Надежда», а также записала несколько песен для новой долгоиграющей пластинки с советскими песнями. В сентябре-октябре выступила в Париже в эстрадном представлении «Варшава – Париж». На польском телевидении Анна снялась в музыкальной программе «Морские песни», где исполнила несколько песен на морскую тематику.

Главное событие 1972 года – свадьба Анны Герман и Збигнева Тухольского в Закопане.

1973 г. – концерты в США в составе программы «Вечера у микрофона», концерт в Лондоне, гастроли в СССР (Москва, Ереван и др.), участие в фестивале советской песни в Зеленой Гуре, а также в 11-м фестивале польской песни в Ополе, где исполняла «Балладу о небе и земле» (Р.Чубатый – Е.Фицовский), съемки в Варшаве для советского телевидения (председатель Гостелерадио СССР С. Лапин велел разыскать Анну Герман и отснять несколько ее новых песен для советских телезрителей).

1974 г. – гастроли в СССР (Ленинград, Иркутск, Новосибирск, Междуреченск, Москва, Сочи, Краснодар, Кисловодск, Целиноград, Алма-Ата и др.), гастроли в Монголии (Улан-Батор). Запись новых песен советских композиторов на студии «Мелодия» («Незабытый мотив» (Р.Майоров – И.Кохановский), «Я жду весну» (Е.Мартынов – А.Дементьев), «Мой бубен» (А.Экимян – Р.Гамзатов), «Давняя игра» (А.Герман – К.Берлинг, русский текст И. Кохановского), «Небо голубое» (А.Герман – Р.Казакова и др.), участие в фестивале советской песни в Зеленой Гуре, съемка телевизионной программы «Две Анны», выход новой долгоиграющей авторской пластинки Анны Герман «Это, наверное, май» (стихи всех песен Ежи Фицовского) на фирме «Польские награння», съемки на немецком телевидении. В конце года вышла вторая долгоиграющая пластинка «Анна Герман» в Москве на фирме «Мелодия».

1975 г. – гастроли в СССР (Москва, Минск, Ленинград, Волгоград, Владимир, Ярославль, Ростов-на-Дону, Астрахань и др.), запись песен на студии «Мелодия» («А он мне нравится» (В.Шаинский – А.Жигарев), «Из-за острова на стрежень» (русская народная песня), «Письмо Шопену» (П.Бояджиев – И.Кохановский), «И меня пожалей» (А.Пахмутова – И.Гофф), «Белый конь» (А.Герман – Э.Буонассизи), «Чтобы счастливым быть» (Я.Кукульский, Я.Славинский, русский текст И.Кохановского), съемки на Центральном телевидении в программах «Утренняя почта» (пела «Мой бубен»), «Артлото», «Наш гость Анна Герман». Выступление на концерте дружбы 11-го фестиваля советской песни в Зеленой Гуре (исполняет песню «Письмо из Варшавы» (А.Герман – П.Бояджиев, русский текст И.Кохановского), гастроли в Кракове, Лодзи, Катовице, запись на польском радио и съемки на польском телевидении песен советских композиторов на польском языке («Мой бубен» А.Экимяна и «Ты, мама» О.Фельцмана) в переводах Виктора Максимкина. Ноябрь – гастроли в США; в Крыму в астрофизической обсерватории астроном Тамара Смирнова открыла новый астероид под номером 2519, которому было присвоено имя Анны Герман.

Главное событие 1975 года – 27 ноября Анна Герман в Варшаве родила сына Збышека.

1976 г. – гастроли в США и Канаде в составе программы «Вечера у микрофона» (гастроли длились 6 недель), концерты в Берлине, в Португалии (участие в днях польской культуры в Лиссабоне, где исполнила 5 песен – на испанском, английском и итальянском языках), в Софии (концерты и съемки на телевидении). В Польше: выступала в Варшаве на концерте «На здоровье» и в новогоднем концерте «Sylwester 76», а также в Познани на концертах «Стефан Рахонь приглашает». Сольный концерт состоялся в тот год в посольстве СССР в Берлине. А в Москве на студии «Мелодия» Анна в свой очередной приезд записала песни Матвея Блантера, а также песни «Когда цвели сады» (В.Шаинский – М.Рябинин), «Любви негромкие слова» (В.Шаинский – Б.Дубровин), «Далек тот день» (Р.Майоров – А.Жигарев) и «Белая черемуха» (В.Добрынин – А.Жигарев). В Варшаве снималась в программе советского телевидения «Содружество» (журналист – Александр Каверзнев).

1977 г. – в Москве участвовала в международной программе «Мелодии друзей – 77» во Дворце Спорта «Лужники», исполняла «Возвращение романса» (О.Фельцман – И.Кохановский). На «Мелодии» записала песни «Эхо любви» (Е.Птичкин – Р.Рождественский), участвовала в фестивале «Дружба молодежи» в Донецке, давала сольные концерте в Киеве и Харькове. Снималась в международной программе «Голоса друзей», где исполняла песни «Так хочется жить» (К.Цвинар), «Когда цвели сады» и «Далек тот день». В этот же приезд состоялись съемки в Москве на Центральном телевидении песен в программе «Концерт после концерта» (ведущая – Татьяна Коршилова) и в «Песне года – 77» (исполняла дуэтом со Львом Лещенко «Эхо любви» и «на бис» «Когда цвели сады»). В Польше – концерты с оркестром Войска Польского. Сентябрь – отдых с мужем и сыном в Болгарии.

1978 г. – гастроли в СССР (Москва, Ленинград, Волгоград, Звездный городок, Чкаловский). Запись новых песен на студии «Мелодия» и новых песен в Варшаве с оркестром Ришарда Сивого. 8 марта – сольный концерт Анны Герман в ЦДРИ. Ведущий концерта – Ян Френкель. Участие в днях культуры Польши в Москве в Кремлевском Дворце съездов, съемки на Центральном телевидении песен «Ждите весну» (Р.Майоров – А.Жигарев), «Останься» (А.Морозов – М.Рябинин), «Идет ребенок по Земле» (Е.Птичкин – И.Тарба, перевод Е.Николаевской). В Польше – участие в фестивале песни в Колобжеге, в Варшаве – концерт «Место для звезды» в Театре «Na Targowku». Исполняла: «Так хочется жить», «Из-за острова на стрежень» (русская народная песня), «Танго любви» (Д.Модуньо – Н.Пильховская), «Не жди утра» (Радуйся жизни!) (А.Герман – Горация, перевод С.Голембиовского) и другие песни. Зелена-Гура – участие в фестивале советской песни. 27 июня того года состоялся первый полет поляков в Космос. На орбиту полетели Мирослав Хермашевский и Петр Климук. В честь этого события Анна записала песню «В большой космической семье».

1979 г. – гастроли в СССР (Москва, Одесса, Ленинград, Алма-Ата, Самарканд, Фрунзе, Джамбул, Ташкент и др.). Запись новых песен на студии «Мелодия» – «Ты только осень не вини» (Б.Ривчун – А.Жигарев) и др. Выход новой советской пластинки «Поет Анна Герман» на фирме «Мелодия». В Польше – участвовала в тринадцатом фестивале солдатской песни в Колобжеге, где за исполнение песни «О чем рассказало Балтийское море» (Я.Шевчик – В.Шчисловский) была удостоена «Золотого перстня» и награды министра обороны. Получила также «Офицерский крест» Ордена Возрождения Польши как одна из выдающихся артисток польской эстрады.

Ноябрь – гастроли в США и Канаде.

1980 г. – гастроли в СССР (Вильнюс, Москва, Таллинн, Житомир, Харьков, Киев, Львов). 21–23 марта – сольные концерты в Кремлевском Дворце съездов. Запись новых песен на студии «Мелодия» – «Колыбельная» (А.Бабаджанян – А.Горохов), «Люблю тебя» (А.Бабаджанян – А.Дементьев), «Кажется» (И.Якушенко – Л.Ошанин) и других.

Участвовала в концерте «Мелодии друзей-80» во Дворце спорта «Лужники» с песней «Ты опоздал» (В.Шаинский – А.Жигарев) и «Когда цвели сады», после чего – госпитализация в Институт имени Склифосовского. Резко ухудшалось состояние здоровья. Конец сентября – октябрь – гастроли в Австралии (города – Перт, Аделаида, Канберра, Банкстаун, Хобарт, Мельбурн). По возвращении из Австралии в Варшаве Анну в срочном порядке госпитализировали в военный госпиталь для летчиков – «Институт авиамедицины».

1981 г. – в январе Анна Герман узнала страшный диагноз – у нее обнаружили рак. В июне началась череда операций, которые приносили только временное облегчение. В это время Анна писала музыку к псалмам Давида, Гимну о любви апостола Павла и молитве «Отче наш». В Варшаве встречалась и беседовала на духовные темы с ксендзом Яном Твардовским, который приходит к Анне в дом.

1982 г. – в мае Анна Герман принимает крещение по обряду Церкви Адвентистов Седьмого Дня. Это была вера ее бабушки, ее предков.

25 августа в Варшаве в военном госпитале на улице Шасерув Анна Герман сказала последние слова в своей жизни: «Мне нетрудно уйти…» Ее не стало в ночь с 25 на 26 августа. Ей было всего 46 лет.

Спустя три дня в траурном зале военного госпиталя варшавяне прощались с Анной Герман. Более тысячи человек провожали великую певицу в последний путь. Свой последний приют Анна Герман нашла в Варшаве на евангелическо-реформаторском кладбище на улице Житная.

## Постскриптум

1983 г. – Москва. ГЦКЗ «Россия». Первый концерт памяти Анны Герман. В годовщину ухода великой певицы из жизни пели Иосиф Кобзон и Янош Коош.

1987 г. – Польша. Зелена Гура. Городскому амфитеатру, в котором проводились фестивали советской песни, официально присвоено имя Анны Герман.

В этом же году вышла в свет книга Александра Жигарева «Анна Герман» в издательстве «Искусство»

1996 г. – основание Московского клуба поклонников Анны Герман «Ты – моя любовь», который впоследствии разросся до уровня международного клуба (фонда) памяти Анны Герман.

2003 г. – открытие именной звезды Анны Герман на Площади Звезд перед ГЦКЗ «Россия», а также открытие Аллеи имени Анны Герман в одном из районов Москвы. В этом же году в Польше, в Зеленой Гуре, состоялся фестиваль имени Анны Герман «Танцующие эвридики», который просуществовал несколько лет. В рамках этого фестиваля проводился конкурс на лучшее исполнение песен из репертуара Анны Герман.

2005 г. – открытие официального сайта Анны Герман в сети Интернет – www.annagerman.ru

Начиная с 2003 года, благодаря работе Международного клуба памяти Анны Герман и музыкальному проекту «Имена на все времена» проведено огромное количество концертов памяти Анны Герман более чем в пятидесяти городах России и бывшего СССР.

В 2011 году в эфире «Первого канала» состоялась премьера двухсерийного художественно-документального фильма «Анна Герман. Эхо любви» (реж. Илья Малкин).

Данная хронология составлена на основании документальных сведений. При составлении использованы данные «Хронологии жизни Анны Герман», обработанные Збигневом Ендрыховским, исследователем творчества Анны Герман из города Вроцлав.

Официальный сайт Анны Герман: www.annagerman.ru

На сайте всегда можно узнать о новых дисках, новых публикациях и о концертах памяти Анны Герман

Поклонники Анны Герман имеют возможность общаться в специально созданных сообществах в Интернете:

www.facebook.com, www.vkontakte.ru, www.odnoklassniki.ru

Огромный архив видео Анны Герман, а также фильмов о ней, телевизионных программ и песен размещен в Интернет на портале: www.youtube.com

Компакт-диски с записями Анны Герман возможно приобрести в Интернете: www.ozon.ru

Телефоны по вопросам организации концертов: +7-916-370-70-67,+7-925-510-93-20

Свои мнения и пожелания по поводу данной книги можно высказать Ивану Ильичёву по электронной почте:

german-anna@mail.ru